Бог, которому нужен врач - Владимир Дмитриевич Коваленко

class="p1">Полковник пригласил его присесть, солдат незамедлительно воспользовался приглашением. Походка, взгляд, манера речи, движения и жесты – все было в этом солдатике каким-то непривычным, непохожим на человека, который прошел войну.

– Вольно, товарищ Пеклин. До нас доходят сообщения, что вы отправляли культ на новообразованном кладбище бойцов Красной армии?

– Да.

Голос его был мягким и спокойным, в нем не было и нотки волнения, которое обычно выдает любого, кто посещал кабинет полковника или органы безопасности. Нет, он говорил мягко, размеренно, спокойно и без заминок, не скрывая и не утаивая. Обычно люди всегда мнутся, стараются выставить себя в другом свете, показать с лучшей стороны.

– Это очень сложная ситуация, товарищ Пеклин, как вы знаете, советское государство гарантирует всем свободу совести, а Русская Православная Церковь сыграла важную роль в обороне страны. Однако же ваш поступок получил широкую огласку в гарнизоне, поэтому как минимум мы с вами должны поговорить. Вы имеете сан?

– Да.

Опять это невозмутимое «Да». Что же это за человек такой, другого любого советского человека спроси: «Имеете ли вы сан?», так этот человек расплывется, растечется перед тобой, будет отрицать, кричать будет, клясться и заверять, что это не так.

«Товарищ полковник, какой священник, я так, молитовку читал, как бабка научила, по старой памяти, совсем я не верующий, совсем не священник, и совсем не сочувствующий!»

– И как ваше священство вяжется с вашим званием сержанта Рабоче-крестьянской Красной армии?

– Звание получил за отличную службу, как и все, в советской армии других путей неизвестно.

– Я спрашивал про другое, вы же солдат, службу несли, людей убивали.

– Никак нет.

– И сержанта получили?

– Я тыловик.

– Это я помню, читал дело, вы в тыловики после ранения определены, до этого были в боевых частях.

– Кухней занимался.

– Людей не стреляли?

– Никогда.

– Хорошие у нас солдаты, ничего не скажешь. И все же, меня мучает вопрос, вопрос скорее даже личный, неужели вы посчитали, что все в захоронении это православные, крещенные?

– Нет, конечно. Бог велел вспомнить всех своих от века усопших.

– Вот вы и поминаете?

– Да.

Опять это бесхитростное «да».

– Долг отдаете покойникам, так сказать?

– Долга никакого нет, над покойниками послужить лучше, помолиться об их душах, я о них молился, а не вместо них.

– Интересный вы человек, видимо, с вами есть о чем поговорить.

– Спасибо.

– Как относитесь к советской власти?

– Никак не отношусь.

– Что, простите?

– Я никак не отношусь к советской власти, я в ней не состою.

– Вы сержант Рабоче-крестьянской Красной армии!

– Не по своей воле.

– А по воле судьбы? Может, Бога?

Красноармеец немного выждал. На его лице не было и тени раздумий или сомнения. Для него этот вопрос давно был решен.

– Просто не по своей.

– Хотите сказать, что служить в армию не пошли бы по своей воле?

– Не пошел бы.

– Людей убивать не хотите?

– Никогда не убивал и не буду убивать. И частью происходящего быть не хочу.

– Войны?

– И всего, что кроме нее. Смертей, безумия, боли, грязи, предательств, оскорблений и прочего.

– Это ты о чем, товарищ?

– Посмотрите вокруг, на Европу, на Россию, это же все одна сплошная жертва, места очень ожесточенных сражений. Города, окрестности, хутора – все усеяно бывшими оборонительными позициями и такими вот кладбищами, там в окопах до сих пор лежат останки незахороненных солдат. Что это такое? Как такое могло случиться?

– А это надо спросить у Бога, наверное. Наш ответ простой, мы победили сильнейшего врага, доказали, что наш строй, наша организация общества и государства передовые.

Голос солдата поменялся и стал вкрадчивым.

– Товарищ полковник, я эту идею понимаю, но она меня не прельщает. Для меня это все трагедия, одна большая смерть и предательство.

– Предательство чье и кого?

– Наше предательство Бога. Безумная убийственная резня, вот что произошло.

– Значит, так вы относитесь к победе?

– Я к ней никак не отношусь, к сожалению, товарищ полковник.

– А что тогда для вас первостепенно?

– Христос.

– Как историческая фигура?

– Никак нет. Христос куда шире, чем историческая фигура. Его трудно описать. Христос это все, что есть от Бога в человеке, и все, что есть Бог в человеке, самое доброе, самое спасительное и самое великое – вот что есть Христос. И вы его ничем не измерите, не обведете карандашом на карте, не установите на допросах, не запихнете в пятилетки. Христос – это то, что было всегда и всегда будет в вечности и в каждом человеке, что бы ни говорили. Мир не делится на буржуев и пролетариев, не делится на уберменшей и унтерменшей, в мире есть только Христос и антихрист. Посмотрите на все произошедшие, на масштаб смертей, гибели и печали, что это, как не антихрист, который пронзил собой весь мир?

– И где тогда Христос?

Пеклин промолчал, встал из-за стола и направил указательный палец на полковника:

– Здесь.

Послесловие

Русский ангел

Мысль о скором предательстве Родины ела, и ела больше, чем идея, что вся жизнь станет сплошной клоунадой, в которой мне отведена главная роль. Совсем скоро на голову натянут неказистый парик, в руки дадут воздушный шарик и выгонят пинком на сцену веселить подвыпившую публику. И не столько страшно быть клоуном, сколько страшно понимать, что будешь им до конца жизни. А это значит, что в какой-то момент можешь решить, что парик на голове – твой.

Надо признать, что поток событий затащил в ловушку. Теперь Они найдут меня везде, куда бы ни отправился. Они обнаружат в каждом уголке мира, где бы он ни оказался. Ведь здесь, если Им что-то необходимо, это сразу обнаружится, из-под земли выпрыгнет по Их велению. Я боялся выходить из дома и смотреться в зеркало, боялся шагов по лестничной клетке, потому что в каждом шаге слышались шаги Бориса Степановича Джонни Ди.

По ночам снилась картина Малевича и, ужас этой ситуации состоял в том, что снилась только эта картина. Казалось, что она светилась зеленовато-синим, а витиеватые узоры спускались на пол и двигались в причудливых, изощренных танцах древних и забытых племен. Самые чистые человеческие чувства, искренний вселенский свет, первородные фигуры и образы струились по полу, заворачиваясь в протуберанцы, раскрывались и снова сливались в поток всех доступных человеку чувств. Иногда из танца выпрыгивали маски разных народов и эпох, они заглядывали в душу пустыми глазницами, и в них была только вопрошающая чистота инстинктов.

День шел за днем, картина менялась из раза в раз, оставаясь неизменной, словно каждый штрих на ней, каждый мазок перестраивался, сохраняя при