Восток и Запад после Империи - Егор Станиславович Холмогоров

славянскими пиратами-ускоками. Средиземноморский климат не кажется в рассказе Броделя таким уж мягким — его разрывает конфликт сухих воздушных масс из Сахары и холодных, очень влажных атлантических ветров. Море не настолько щедро, как может вообразить человек с Севера — прокормиться им одним практически невозможно. В конце концов, оно не слишком-то и гостеприимно — архаические техники мореплавания сохраняются, весь XVI век плывут вдоль берега, решаясь заглянуть в пучину лишь на двух-трех хорошо изученных маршрутах. То одна, то другая империя остается без флотов в результате бури.

Бродель весьма причудливо преобразовал еще один методологический мотив Февра — мотив структурно возможного и невозможного. Февр применил его к интеллектуальному оснащению человека Ренессанса, показав, что не все было возможно думать из-за особенностей интеллектуального инструментария эпохи (позднее эту тему в «Словах и вещах» подхватит Мишель Фуко).

Бродель показал, что точно так же (точнее, в еще большей степени) не все возможно сделать в реальном мире. Особенно если перед нами мир Старого Порядка, где даже срочная почта идет неделями и месяцами, а воюющие державы питаются слухами относительно намерений и передвижений друг друга. В этом мире царствуют голод и дефицит — для масштабных военных приготовлений вечно не хватает монеты, строительного леса, подготовленных моряков, не всюду можно достать даже пищу и свежую воду.

Благодаря усилиям Броделя исчезают преподносившиеся нашему мысленному взору армии, беспрекословно движущиеся на огромные расстояния по легкому мановению руки монархов. Вместо этого перед нами предстают старые скрипучие и носимые штормами лодки, судьба которых чаще зависит от внешних сил, а не от воли и намерений человека.

Анализ католическо-исламской контроверзы, выразившейся в противоборстве великих империй — Испанской и Османской, — является самой яркой темой в книге. Возникшее в VII–VIII веках, как указывал Пиренн, напряжение креста и полумесяца, стало главным содержанием исторического ритма Средиземноморья.

Отметим, что Крестовые походы были грандиозной попыткой Запада вернуть Средиземноморье кресту, но имели обратный эффект — под ударами двух пасынков, ислама и католицизма, пала законная наследница Римского Средиземноморья — Византия. К востоку от итальянского сапога господство ислама утвердилось на столетия.

Почему разрушенная Византия не влилась в разрушивший ее Запад, и греки предпочли формулу «лучше тюрбан, чем папская тиара»? Бродель объясняет это через концепцию цивилизационного отказа. Цивилизации регулярно говорят «нет» самым соблазнительным предложениям соседей и самым интересным заимствованиям. Говорят именно для того, чтобы сохранить самобытность, собственное лицо, не раствориться в другом.

В истории самого Запада таким «нет» был отказ Средиземноморья принять реформационный выбор Севера в пользу протестантизма. Средиземноморье выбрало Рим, контрреформацию и барокко, то есть постаралось сохранить свою идентичность и даже выделить ее по сравнению со средневековым Западом. Таким же выбором для православной цивилизации стало отвержение унии с Римом на Флорентийском соборе. Часть греков выбрала унию, участие в создании Ренессанса и последующее растворение в западной истории, но большинство выбрало жизнь под ярмом Османской империи, участие в ее структурах, пусть и в тяжело вывернутом виде (урожденными православными было большинство визирей, многие янычары, знаменитые братья Барбаросса, уроженцы острова Лесбос).

Чудовищной ценой православные греки (а также сербы, болгары) оплачивали сохранение своей идентичности, но их неприятие латинизации было принципиальным. Именно это предопределило неустойчивость одной из главных героинь книги Броделя — Венецианской империи, раскинувшейся на поствизантийском пространстве.

Греки воспринимали венецианцев как смертельных врагов и эксплуататоров и не проявляли с ними никакой «христианской солидарности» при вторжении турок. Тем более, что турецкое налогообложение и условия турецкого владычества были гораздо легче венецианского. В понимании греко-славянских отношений с венецианцами Бродель опирается на работу знаменитого русского историка-панслависта Владимира Ивановича Ламанского (1833–1914) «Les Secrets d'etat de Venise et les relations de la republique a la fin du XV et. au XVI siecle avec les grecs, les slaves et les turcs».

Объяснения этой принципиальности византийского отказа Бродель не дает. Возможно, здесь справедлива точка зрения американского историка Уильяма Мак-Нила, высказанная им на основе изучения работ о поздневизантийском исихазме, в частности — работы протоиерея Иоанна Мейендорфа «Жизнь и труды святителя Григория Паламы». Мак-Нил полагал, что исихазм придал православной религии характер особо мистического переживания единения с Богом, православие стало личной религией, поддерживаемой не официальной иерархией, а монахами-харизматиками, центром которых стал Афон. До исихазма массовым явлением было обращение греков в ислам в Малой Азии. Напротив, на Балканах, захваченных турками уже после исихастской революции в Византии, потурченцев было очень мало. Православные убежденно отстаивали свою веру и от турок, и от латинян и пронесли ее через много столетий.

Принципиальный цивилизационный конфликт византизма и латинского Запада, то, что византизм определял себя через отказ от религиозных заимствований у Запада, предопределил благоприятное для турок соотношения сил в восточном Средиземноморье.

Однако, как отмечает Бродель, у исламского мира была ахиллесова пята — его малочисленность. Даже вместе с православными мусульман было демографически меньше, чем западных христиан. Отсюда специфическая открытость и толерантность турок, многочисленные случаи потурченства, охотное принятие ими христианских перебежчиков.

И напротив, Запад был перенаселен и вечно искал направления для демографической экспансии, выдавливая чужеродные структуры — именно так он поступил с морисками-мусульманами и марранами-иудеями в Испании, чему Бродель уделил большое внимание. Сегодня, когда демографически бессильный Запад испытывает чудовищное давление перенаселенного мусульманского мира именно на Средиземном море, когда борьба с перевозом нелегальных мигрантов из Ливии в Италию становится важной международной проблемой, — во все это невозможно поверить. И, тем не менее, в XVI веке перенаселенный Запад буквально врывался в недонаселенный Восточный мир.

Демографическая энергия Запада такова, что он попросту не может проиграть и может позволить себе быть нетерпимым — к сохранившим верность исламу морискам, к евреям, с которыми так жестоко обошлась Испания. Бродель здесь категорично отвергает исторический морализм — становящееся испанское национальное государство не хотело и не могло пойти на компромисс с живущей в рассеянии цивилизацией, стремившейся любой ценой сохранить свою идентичность, — либо будьте христианами и верными подданными, либо убирайтесь.

Популярную в историографии мысль, что, изгнав евреев, Испания сама подорвала свое экономическое могущество, Бродель абсолютно не разделяет. Испанию и Средиземноморский мир погубило не изгнание евреев, а предательство буржуазии, не захотевшей оставаться в своем звании и вести дела и предпочитавшей вместо этого вкладывать деньги в приобретение дворянства.

Главное направление экспансии Запада — Атлантическое. Именно открытие португальцами технологий океанского плавания дает в руки Запада решающий инструмент, с помощью которого он подчинил себе большую часть мира. Океанский корабль, вооруженный пушками, был аргументом, открывавшим ворота любых, самых негостеприимных цивилизационных миров и целого нового мира — Америки. Американское серебро позволило Европе финансировать