Восток и Запад после Империи - Егор Станиславович Холмогоров

Бродель разработал одно из ключевых понятий мир-системного анализа, понятие «мира экономики» (economie monde), описал структуру миров экономик и механизм смены гегемонии одного городского центра другим на примере западного мира экономики. Бродель утверждал, что миры экономики множественны, и в этом смысле оппонировал другому отцу мир-системного подхода — Иммануилу Валлерстайну, уверенному в единстве мировой системы.

В масштабной трехтомной работе «Материальная цивилизация, экономика и капитализм в XVXVIII вв.» Бродель предложил свою оригинальную концепцию капитализма, основанную на трехчастной экономической модели: 1. Материальная жизнь, практически неподвластная рыночному обмену, зачастую базирующаяся на натуральном хозяйстве. 2. Зона рыночных обменов — лавок, бахаров, ярмарок, бирж, территория стихийных колеблющихся цен, конкуренции, игры спроса и предложения. 3. Зона капитализма в строгом смысле слова, находящаяся над рынком и способная манипулировать им — зона больших капиталов, тесных связей с политикой, зона, где предприниматель может не подчиняться рынку, а диктовать ему. Эта схема обоснована в знаменитой книге Броделя на богатом конкретном материале.

Прежде всего, броделевская история — это глобальная история, основанная на понятии длительной временной протяженности (Longue duree). Увидеть огромный мир, точнее, несколько миров — «миров экономик», в их взаимосвязи и взаимодействии в ту эпоху, когда система связей в этом мире была еще очень хрупкой. Суметь увязать множество фактов разных наук и разных понятийных рядов — демографию, экономику, социологию, культурологию, собственно политику и войну. Понять эту тотальную систему исторических реальностей как единое целое. Попытаться охватить единым историческим изображением и объяснением большой макрорегион в продолжительную историческую эпоху, как Бродель сделал это со Средиземноморьем в XVI веке. Постичь исключительную медленность исторических изменений, косность и устойчивость больших исторических структур, не поддаться соблазну за шумом поверхностных событий потерять эти долгосрочные сверхмедленные ритмы.

Глобальная, неповоротливая, неоптимистичная, идущая на разных скоростях, но вместе с тем единая история, в которой нет неважных тем и регионов, — таков новый образ истории, чья выработка в XX веке была завершена Броделем.

Броделя очень часто упрекают в том, что его история — это не история вообще. Его не интересует уникальное и одноразовое, его интересует только статистически закономерное, серийное, вечно повторяющееся. Дальше можно услышать о глухоте Броделя к «истории ментальностей», к тому, чтобы фиксировать системные отличия прошлого от настоящего, нежелание понимать, что люди бывших веков иначе мыслили, чувствовали, переживали. Его «глобальная история» кажется многим лишь экономической социологией с элементами демографии, безжизненной и бесчеловечной.

Несмотря на тезис о множественности миров экономик, Бродель не избежал упрека и в евроцентризме, в представлении о Европе как о привилегированном историческом пространстве, даже в «атлантизме» и «глобализме». Либеральные историки упрекали его в неомарксизме, марксистские — в буржуазности и непонимании Маркса. Практически все критики считали само собой разумеющимся, что Бродель ничего не понимал в культурных процессах.

«Хрестоматийный» Бродель, выписанный как поклонниками и учениками, так и оппонентами, имеет не то чтобы мало общего с Броделем реальным. Скорее, это тот экстракт из настоящего Броделя, который оказалось способно усвоить интеллектуально примитивизирующееся современное общество.

Реальный Бродель — это тонкий, чуждый характерных для многих историков предвзятостей, исторический наблюдатель, фантастически талантливый исторический живописец, это глубокий мыслитель, который пытается осмыслить социальные и культурные явления, понять особенности цивилизаций в их уникальности. Последовательный, хотя и осторожно избегающий категоричных формулировок, консервативный мыслитель. Наконец, что важно для русского читателя, Бродель — автор одного из самых сильных «русских текстов» в западной гуманитарной культуре. Право же, все это заслуживает внимания и обсуждения.

III

Чем обусловлено огромное влияние Броделя на мировую историографию? Он оказался в нужное время и в нужном месте. В 1950-1960-е годы он возглавил созданную Марком Блоком и Люсьеном Февром школу «Анналов», произведшую настоящую революцию в европейской историографии (Гуревич 1993; Агирре Рохас 2006).

В конце XIX и начале XX века в Европе доминировали немецкая интеллектуальная традиция и немецкая историография. Самыми видными представителями этой историографии были специалисты по истории Европы Леопольд фон Ранке и Генрих фон Трейчке, а также блистательные антиковеды — Иоганн Дройзен, Теодор Моммзен и Роберт Пёльман. Немецким козырем была изящная и документально обоснованная литературная реконструкция исторического факта. Как говорил Ранке: «Как оно было на самом деле». В этом «на самом деле» было больше литературности, чем точности, но читались книги Моммзена и Дройзена как романы.

В немецкой историографии появлялось с годами все более солидное смысловое наполнение, шедшее от влияния швейцарского культуролога Якоба Буркхардта. Оно требовало общей философской, социологической и культурологической оценки исторического факта, выявления его смысла. По этому пути шли работы социологов и экономистов Макса Вебера и Вернера Зомбарта, антиковеда Эдуарда Мейера, голландского историка и культуролога Йохана Хейзинги. Логичным продолжением немецкой традиции была и философия истории Освальда Шпенглера.

Однако после Первой мировой войны Германия была принудительно уволена с роли мирового интеллектуального лидера. Немцы были признаны мировым злом — ведь именно они развязали величайшую в истории кровавую бойню. А разве мировое зло может учить кого-то истории?

Американская и даже английская историческая наука находились в этот момент на периферии.

Русская — была разгромлена революцией. Западные историки как на какого-то кудесника смотрели на Михаила Ивановича Ростовцева (1870–1952), в 1926 году выпустившего феноменальный труд «Общество и хозяйство Римской империи». В этой работе был обобщен опыт глобальной истории Римского Мира за несколько столетий. Она сочетала, с одной стороны, филигранную работу с источниками, умение вытаскивать невероятно интересные сведения из анализа, к примеру, пиршественных блюд и изображений на надгробиях, а с другой — смелые обобщения, в частности, указание на то, что именно своей унификацией Средиземноморья и нивелировкой жизни и культуры Рим перенапряг и обрушил средиземноморскую цивилизацию и обрек ее на ужас варваризации и темных веков.

Ростовцевым восхищались многие, в частности молодой Фернан Бродель, не раз обращавшийся к нему в своих работах, но понимали, что преемников у него не будет — научная школа в России была разрушена.

Французская традиция — старинный интеллектуальный гегемон Европы, лишь недавно сдвинутая немцами с первого места, стремилась вернуть утраченные позиции. Но что она могла предложить? Сорбонна была цитаделью примитивного и одномерного позитивизма, по сравнению с которым работы немцев казались глубокими как звездное небо.

Вне этого позитивистского центра находились политические маргиналии, представители которых изучали в основном Французскую Революцию. Левый Жан Жорес написал «Социалистическую историю Французской Революции», где дал неплохой пример глубокого экономического анализа поведения народных масс. «Крайне правые», Ипполит Тэн и Огюстен Кошен, дали историю той же революции как смеси безумного разрушительства, идеологического фанатизма и заговора. Работы Кошена по технологии заговорщического