Восток и Запад после Империи - Егор Станиславович Холмогоров

(и именно эта его попытка станет основой для бесчисленных построений позднейших русофобских публицистов о «вечном русском холопстве»). Между тем, как отмечает автор, появление термина «холоп» в качестве этикетного обозначения слуги государева связано не с мнимой несвободой царских приближенных, а с семантической сцепкой со словом «господарь». Если слово, означавшее домохозяина, перенеслось на главу государства, то слово, обозначавшее домашних слуг, перенеслось на исполнителей его воли. При этом речь шла исключительно о словесном ярлыке. Бояре были «холопами» царя. Церковники — «богомольцами». Крестьяне именовали себя «сиротами». По сути, речь шла об описании государства как большой патриархальной семьи, политическом «домострое». И это описание было не архаичным, а напротив — новоизобретенным явлением.

Попытка Ивана IV превратить этикетное холопство в реальное «рабство» вызвала закономерный протест, который слышался на протяжении всего его правления, — и от эмигрантов, как Курбский, и с риском для головы от дворян, как от князя Рыбина-Пронского и боярина Ивана Карамышева, подавших прошение «о опришнине, что не достоит сему быти». «Подданные Ивана Васильевича вовсе не чувствовали себя бессловесными рабами, какими их желал видеть грозный царь» (с. 208).

В самосознании русских людей этой эпохи вполне отчетливо оформляется принцип «общего блага» и «земского дела», которое становится рядом с делом государевым. Опираясь на популярную в Европе аристотелевскую политологическую традицию, выдающийся русский публицист Федор Иванович Карпов в послании митрополиту Даниилу о пагубности излишнего терпения рассуждает о том, что долготерпение «в людех без правды и закона общества добро разрушает, и дело народное ни во что низводит», и упоминает «дело опщее человеческое».

С начала XVI века как в государевых грамотах, так и общественной письменности появляется параллелизм «дело государево и земское», подчеркивающий понимание, что общественная польза не сводится к личному интересу государя даже как правителя. Даже тайный осведомитель Василия III при дворе удельного дмитровского князя Яганов подчеркивает, что претерпел труды и скорби, «радея о государевом деле и земском».

«Царь и велики князь идет на свое дело и на земское х Козани», — подчеркивал митрополит Макарий перед знаменитым походом. «Подъем идеологии общей пользы, «земского дела» пришелся на время созыва первых соборов (1549, 1551 и 1566 годов). По-видимому, перед нами две стороны одного и того же процесса — формирования сферы публичной политики и втягивания в нее десятков и сотен людей разного социального статуса, или «чина»», — отмечает Кром (с. 215).

Формулу учерждения опричнины невозможно понять, если не учитывать, что она является попыткой отделить «государево дело» от «земского дела». И заметим, что если «государево дело» эта опричная попытка вскоре привела к гибели — к смутному бесгосударью, то «земское дело» восторжествовало и сумело восстановить и государство, и государя. Вся работа ополчения Минина и Пожарского велась «для земского вопчево дела».

Наконец, в главе 10 ««Наше Росийское государьство»: рождение государственного патриотизма» автор обращается к тому, как сформировалось патриотическое отождествление русского человека с его Московским государством. Автор подчеркивает, что исходной ситуацией был локальный патриотизм Новгорода, Пскова, Твери и т. д. и в распоряжении летописцев «не было иного понятия для выражения общерусского единства, кроме словосочетания «русская земля», которое обозначало страну, религиозно-культурную общность, но отнюдь не государство» (с. 222). Однако разве этого так уж мало? Вспомним, как Иван III требовал себе власти во всей Русской земле, а автор не считал это национальным требованием (с. 86)? И вдруг оказывается, что Русская Земля — это все-таки не вотчина, а религиозно-культурная общность.

Со времен стояния на Угре в лексикон русской публицистики входит понятие «отечество». «О храбри мужествении сынове рустии! Подщитеся свое отечество, Русскую землю, от поганых сохранити», — говорится в «Повести о стоянии на Угре», созданной в Ростове под влиянием Вассиана Рыло. Мы обнаруживаем, что Русская земля интерпретируется не как абстрактное понятие, а как отечество, нуждающееся в защите. Те же, кто не защитил своего отечества, как южные славяне от турок, те «погибоша, отечество изгубиша и землю и государьство».

Итак, уже в «Повести о стоянии на Угре», мы обнаруживаем тройственное уравнение: земля, Русская Земля есть отечество и есть «государьство». Причем не следует, как Кром, понимать «отечество» лишь в смысле «наследия предков» (с. 225). С большой вероятностью это понятие проникает в русскую письменность под тем же западно-русским и литовским влиянием, что и слово «господарь», то есть в качестве славянской кальки латинских понятий. Следовательно, оно изначально несет в себе отсылку к латинскому «patria», понимаемому как общественное благо, а не только как наследие.

Постепенно расширяется понятие «государьства»/«господарьства». От понимания его как пространства власти конкретного монарха оно все более сдвигается к современному значению суверенной территориально-политической системы среди других суверенных территориально-политических систем. В Судебнике 1550 года уже упоминается «человек здешнего государьства», противопоставляемый чужеземцу. На рубеже XVI–XVII веков понятия «Московское государство» и «Российское царство» получают широкое распространение в деловой письменности и публицистике. В «Повести о победах Московского государства» автор постоянно говорит про «наше Росийское государство», тем самым осуществляя отождествление своего личного и государственного самосознания. По сути, это развитое самосознание представителя политической нации, уверенно считающего государство своим и готового защищать его как свое владение и собственность.

Подведем итог. Книга М. М. Крома «Рождение государства» — новаторское явление в историографии. Автор не раздувает различия России и Европы с целью последующих русофобских заявлений о «тождестве» государственной традиции от Ивана Грозного до Сталина и недостижимости для русских свободы кроме как на путях радикального разрушения собственной государственности. Он показывает, как Российское государство рождалось и развивалось как нормальное государство раннего Нового времени со всеми его характерными чертами — суверенитетом, территориальной ограниченностью, автономной бюрократией и вовлечением в политику широких слоев, формированием политической идеологии «общего дела» и выработкой патриотической идеологии, отождествляющей государство, отечество и нацию. Во всех случаях можно увидеть в прошлом России если не зрелые плоды, то зачатки такой государственной нормальности. И если некоторые из них были надолго загублены послепетровским абсолютизмом, то это не значит, что их не было в изначальном историческом коде русского государства. Россия была нормальным, в чем-то даже довольно продвинутым европейским христианским государством той эпохи, а не «самобытным» в дурном смысле слова переизданием монгольской империи.

Чего не хватает этой книге, так это, во-первых, свободы от либеральных фобий перед понятием «русского национального государства», каковые вынуждают делать нелепые утверждения о не национальном, но династическом его характере на материале, который буквально вопиет об обратном. А во-вторых, несколько большего внимания к реально имеющимся самобытным цивилизационным основам русской государственности, к своеобразию русского строя, как был во многом своеобразен строй английский, или испанский, даже внутри единой европейской цивилизации. Особая роль православия,