Восток и Запад после Империи - Егор Станиславович Холмогоров

Русская Земля не потому существует в качестве некоего единства, что она «из старины отчина» прародителей Ивана, напротив, московский великий князь потому претендует на власть над всею Русской Землею, а не только над тем, чем владеет сегодня, что природные властители Русской Земли — это его род.

Русская Земля в интерпретации московской дипломатии выступает как суверенное этнополитическое единство — отечество, власть в котором из старины, как отчина, принадлежит Рюриковичам. Именно поэтому и Киев, и Смоленск должны принадлежать Ивану вопреки династическим притязаниям литовского князя. И напротив, Лятская и Литовская земли, составляя такие же точно этнополитические комплексы, составляют отчину Гедиминовичей-Ягеллонов, и князь Иван не вступается в нее.

Вопреки «вотчинной теории» Ключевского, доведенной до русофобского абсурда Ричардом Пайпсом, с которой сам же Кром явно и неявно полемизирует, в дипломатической аргументации Ивана III не сама земля является «вотчиной» государя, а власть над нею.

Для русского великого князя неприемлема была бы габсбургская династическая дипломатия (возможная, кстати, только в категориях западного феодального наследственного права), при которой короны и престолы могли бы произвольно передаваться благодаря семейным союзам. Используя как аргумент происхождение своего сына Ивана из тверского дома в качестве повода для занятия Твери, Иван III, конечно, не позволил бы династическому праву работать в обратную сторону, на отчуждение московских земель.

Его геополитическое мышление, насколько это возможно для той эпохи, национально — он стремится к власти над всею Русской Землей, понимая ее как вполне отчетливое единство и выступая как «государь Всея Руси». А свою власть в этой Русской Земле он понимает действительно как отчину, как свое наследственное достояние, но, конечно же, не как причину и условие существования Русской Земли.

Разумеется, как мы уже сказали выше, национальное и династическое для всех ранних национальных государств этой эпохи неразделимы. Династическое начало было точкой сборки государственности как таковой, а стало быть — национальной государственности. Однако Московское государство было в этот период одним из наиболее показательных случаев полного тождества национального и династического начала. Гораздо более полного, чем в недоинтегрировавшей Уэльс, а вскоре столкнувшейся с шотландской проблемой Англии, чем в присоединявшей инородные куски Франции, чем в исходно композитной, базировавшейся на личной унии Испании.

Лишь с началом становления в середине XVI века империи в составе Российского государства начали появляться полуавтономные инородные группы, а по-настоящему утрачивать свой национальный характер оно начало лишь с присоединением инокультурных и иноцивилизационных территорий с древней политической традицией — Ливонии, Польши, Грузии, и с появлением в составе русской элиты многочисленных и корпоративно сплоченных групп типа остзейского дворянства. Отказывать Русскому государству Ивана III, да и Ивана IV и первых Романовых в статусе русского национального государства нет никаких оснований, кроме чисто политической предубежденности.

В своей статье «Существовало ли русское национальное государство?» я выделил следующие черты раннего национального государства: 1) относительное совпадение этнонима и политонима; 2) ирредентизм — притязание на соединение в одном государстве всех представителей одного этнокультурного комплекса; 3) неприятие внешней этнократии, то есть отрицание права чужеземцев на власть, стремление иметь своего природного государя; 4) зачаточные формы общенационального политического представительства; 5) тенденция к формированию единого экономического субъекта — внутренний рынок, протекционизм, контроль внешней торговли; 6) оформление национальной церковной организации; 7) формирование идеологии изоляционизма/исключительности, то есть комплекса идей «мы должны быть сами по себе» и при этом «мы особенные» (Холмогоров 2017).

Все эти черты, несомненно, присутствуют в Московском государстве XV–XVII вв. Более того, именно развитие этих черт, все большая их выраженность, составляет сущность исторического процесса в России этой эпохи, что весьма предметно показывает книга самого Крома, фиксирующего большинство отмечаемых мною черт в развитии русской государственности. Соответственно, на словах отрицая национальный характер государственности Московской Руси XV–XVII столетий, Кром на деле подтверждает его материалом своей книги.

Большой интерес представляет 4 глава работы: «Хан или басилевс: было ли Московское государство наследником Золотой Орды и Византии?». Большую часть главы автор посвящает разгрому теории о преемственности власти московских государей от ордынских ханов, находящей своих адептов как среди либералов-западников, видящих в ордынском наследии причину политического деспотизма российской власти и ее системной цивилизационной отсталости от прекрасной Западной Европы, так и среди евразийцев и неокоммунистов, которые, напротив, видят в ордынском наследии источник мощи и величия России.

По мнению Крома, «представление о Московском государстве как о «втором издании» Золотой Орды не находит опоры в имеющихся источниках» (с. 96). Измышлениями западных авторов являются попытки сопоставить монгольских «карачи-беев» с боярами, вывести земские соборы из монгольских курултаев. Подчеркивается, что поместная система, возникшая после присоединения Новгорода в 1478 году, никак не могла быть генетически выведена из земельных порядков Казанского ханства, покоренного в 1552 году.

Во всех тех случаях, где можно установить определенное влияние монголов на русскую государственную практику, мы наблюдаем не схождение, не продолжение, а расхождение, по мере самостоятельного исторического развития России. Так, ввиду даннической системы, Орда оказала большое влияние на налоговое дело на Руси: слова «деньга», «таможня», «казна» это подтверждают. Однако, как только Русь обретает налоговую самостоятельность, монгольская система поголовного обложения сменяется поземельной, «посошной». «Система налогообложения трансформировалась настолько, что к концу XV века она уже ничем не напоминала монгольскую... Налогообложение окончательно стало поземельным» (с. 100).

Ввиду постоянных военных конфликтов со Степью, русская военная система сблизилась с татарской, что опять же выразилось в терминологии: «колчан», «тегиляй», «бахтерец» — словарь снова подтверждает заимствования. В 1456 году, напомним, московские конные лучники безжалостно расстреляли неповоротливых новгородцев, облаченных в импортные рыцарские доспехи западного образца. «Иностранные наблюдатели в XVI веке не видели разницы между московской конницей и татарской» (с. 101). Однако уже с начала XVI века в военную практику Московского царства внедряется артиллерия и европейская фортификация, в середине века учреждается стрелецкое войско, и Московское государство окончательно входит в число пороховых империй, не имеющих ничего общего со степными образцами. Впрочем, можно заметить, что и до того момента важную роль в вооруженных силах Москвы играли судовые рати — специфическая амфибийная форма войск, которая аналогов в степной империи монголов не имела.

По большому счету единственным значимым «наследием Чингисхана» в русской истории осталась почтовая служба — «ямская гоньба», жизненно необходимая в обширном сухопутном государстве. Но этого, мягко говоря, мало, чтобы считать Русь наследницей Золотой Орды.

«Московские князья (а впоследствии цари) не копировали монгольские порядки и никогда не претендовали на наследие Золотой Орды», — подчеркивает автор (с. 98) и напоминает, что «великие князья начиная с Ивана III претендовали на все русские земли, некогда находившиеся под властью их предков — киевских князей» (с. 99), а никак не