Восток и Запад после Империи - Егор Станиславович Холмогоров

(Юрганов 2011). Обозначение раннемодерных государств в качестве «national state» и по сей день стандартно для западной историографии, а потому, чтобы отказаться от этого словоупотребления, Крому приходится идти на заметные терминологические ухищрения.

«Держава Ивана III и его наследников имела с монархиями австрийских и испанских Габсбургов, а также Османской империей одну общую черту: все они были династическими, а не национальными государствами... Главным мотивом их экспансии и на запад, и на восток было «возвращение» наследия предков — киевских князей», — утверждает автор (с. 86).

Уже само используемое противопоставление династических и национальных государств требует как минимум дополнительных доказательств. Абсолютно все национальные государства раннего модерна были династическими, таковым была даже. Республика Соединенных Провинций, во главе которой стоял наследственный дом принцев Оранских. Английская революция, несмотря на цареубийство, завершилась попыткой создания династии Кромвелей. Первая нединастическая республика, в которой были признаки весьма своеобразного национального государства, возникла лишь в результате революции в США. А в Европе говорить об устойчивой нединастической государственности можно лишь с укреплением «Третьей республики» во Франции в конце XIX века. Любое раннее национальное государство являлось династической монархией, нединастический характер носили лишь становящиеся архаичными средневековые республики.

Утрата династического принципа, переход к систематической выборной монархии означал конец государства именно в качестве ранне-модерного государства, что показала история деградации и падения Польши, которая из весьма успешного национального государства раннего Нового времени прошла путь до хаоса, анархии и систематического бескоролевья, и так вплоть до утраты независимости и раздела (о чем, заметим, представителей элиты Речи Посполитой предупреждал еще Иван Грозный и единомысленные с ним русские бояре).

Польша дает нам поучительный пример судьбы национализма (чрезвычайно развитого в этой стране уже в XV–XVI веках) при преждевременной утрате династии. Развитое национальное самосознание и шляхетская гордость страну в конечном счете спасти не смогли. Россия узнала цену утраты династической преемственности в эпоху Смутного времени, и урок был усвоен вполне.

Прекрасно осознавая, что в реальности XVXVI веков расторжение национального и династического принципов невозможно, Кром делает характерную оговорку, что Россия якобы была государством не национальным, а «династическим» в том смысле, в каком им были Габсбургские монархии и Османская империя, то есть не имеющим никакой естественной и этно-культурной основы лоскутным одеялом, собранным исключительно властью правящей династии.

Однако такое утверждение — заведомо абсурдно. Османская империя вообще не является династическим государством в этом смысле. Перед нами завоевательная военная монархия, установленная на развалинах Византийской империи. Глава этой монархии и мыслил себя как глава «Кайсар-и-Рум», преемник власти византийских императоров. Османская династия была благодаря султанскому гарему настолько обширна и разнородна, что говорить о каком-то династическом принципе сборки государственности затруднительно. Империя Османов объединялась военной властью султана, кто бы он ни был, и его духовным авторитетом как «халифа правоверных». Династический момент в нем был чисто техническим.

Противоположная ситуация с Габсбургами. Они и в самом деле возглавляли династические монархии, которые собирали под единой властью разнородные страны и владения, некоторые из них сами по себе были ранними национальными государствами. Империи испанских или австрийских Габсбургов не были национальными государствами, но таковыми были входившие в их состав Испания или Венгрия.

Само установление власти Габсбургов в Испании встречало длительное сопротивление со стороны раннего испанского национализма, и уже Филиппу II приходилось быть прежде всего испанским национальным монархом, и лишь во вторую очередь династическим главой сложносоставной империи. Испанские Габсбурги по мере распада своей империи все больше превращались в национальную испанскую династию, пока не передали свою власть испанским же Бурбонам (так же стремительно национализировавшимся).

Сравнивать Русскую Землю Ивана III и имперский конгломерат австрийских Габсбургов, конечно же, невозможно — в данном случае Кром попадает в ловушку сталинского дискурса, с некоторой модификацией воспроизводя абсурдные тезисы доклада будущего вождя на Х съезде ВКП(б): «На востоке Европы, наоборот, процесс образования наций и ликвидации феодальной раздробленности не совпал по времени с процессом образования централизованных государств. Я имею в виду Венгрию, Австрию, Россию [...] процесс появления централизованных государств шел быстрее процесса складывания людей в нации, [...] там образовались смешанные государства, состоявшие из нескольких народов, еще не сложившихся в нации, но уже объединенных в общее государство» (Сталин 1934: 73).

Уравняв национальное в своей основе государство, лишившееся национальной династии, — Венгрию, Австрию, которая вообще вряд ли может считаться государством в территориальном смысле (под этим словом могут иметься в виду либо небольшое эрцгерцогство, либо Священная Римская Империя, либо все композитные владения Габсбургов, но тогда непонятно противопоставление им вошедшей в их состав в 1526 году Венгрии), и Россию, Сталин продемонстрировал свое невежество, касающееся реального хода исторических процессов в Восточной Европе. Воспроизводить сегодня его тезисы, право же, странно.

Австрийские Габсбурги сколотили из своих владений разношерстный конгломерат, части которого имели не только разную этнокультурную основу, но и разный политический статус — королевства Венгрия, Богемия, Хорватия и Славония, Галиция и Ладомерия, эрцгерцогство Австрия, герцогства Милан и Люксембург, а все это накрывалось сверху короной Священной Римской Империи. Создавалось это государство не путем завоеваний, а с помощью грамотного использования средневековых инструментов феодального династического права, могших сделать совершенно чужого по происхождению, нации и языку государя властителем той или иной земли по праву династического родства.

При этом Габсбурги никогда не создавали фикции, что подвластные им земли являются их «природным» достоянием. Они никогда не воссоединяли — только присоединяли, опираясь на феодальное наследственное право. Это уникальное положение австрийских Габсбургов прекрасно осознавалось уже в Средневековье, будучи выражено возникшей в 1394 году формулой «Bella gerant aliī, tu félix Áustria nūbe» — «войны пусть ведут другие, ты же, счастливая Австрия, заключай браки». Такое разнородное государство действительно могло возникнуть и скрепляться только лояльностью единой династии и ничем большим.

Однако едва наступил династический кризис, как выяснилось, что и у этой лоскутной империи есть ось, которой является национальное государство — Венгрия. После начала в 1740 году войны за австрийское наследство, столкнувшись с коалицией сильнейших государств Европы и Германии (Франция, Пруссия, Бавария, Саксония), не имея войск и денег, Мария-Терезия обратилась к сейму венгерского дворянства в Прессбурге в качестве венгерской королевы — в траурных одеяниях, на руках с младенцем-сыном Иосифом, и со слезами на глазах умоляла о поддержке, каковая была ей оказана. Габсбургская династия в момент острейшего кризиса и пресечения прямой мужской линии устояла только потому, что в составе лоскутных владений нашлось королевство с развитым национальным самосознанием и традициями, которое единодушно решило сражаться за Марию-Терезию как за свою королеву.

Ничего общего случай московских Рюриковичей-Даниловичей с Габсбургами не имеет. Под их властью никогда не находилось лоскутного одеяла —