Восток и Запад после Империи - Егор Станиславович Холмогоров

на одной стороне, и он сам на другой, московскому великому князю места на них не было. По мнению Крома, это свидетельствует о том, что представления о едином русском государстве еще не существовало. Подкрепляет он этот тезис драматичной историей борьбы Василия I за Нижний Новгород — несколько раз московский государь получал ханский ярлык на поволжский город, и несколько раз представителям местной династии удавалось в какой-то момент перекупить ярлык и ненадолго захватить город вновь. В этой связи исследователь справедливо замечает, что «пока сюзереном русских князей оставался ордынский хан, никакое присоединение не могло считаться прочным» (с. 37), и подчеркивает, что «только обретение государственного суверенитета могло гарантировать стабильность сложившейся территории и незыблемость границ» (с. 38).

Кром полагает, что к моменту кончины Василия I Московское княжество было типично средневековым образованием, не могущим называться государством, и более всего напоминающим западноевропейские герцогства. Прочно московский князь мог себя чувствовать только в границах своего «домена» — наследственной вотчины. Однако тут же автор противоречит сам себе, подчеркивая, что «в распоряжении Василия I как великого князя Владимирского находились города Владимир, Кострома, Переславль (Залесский), Юрьев Польский» (с. 40). То есть на самом деле московский князь уже по итогам исторической борьбы XIV века, самым драматичным эпизодом которой была Куликовская битва, стал хозяином не только личного домена, но и «коронных» земель Владимирского княжества — а это были плодородные земли Ополья. Именно эта «матрешечная» система из Великого княжения Владимирского и собственно московского княжества, делавшая хозяина московского кремля обладателем значительных ресурсов и гегемоном сообщества удельных князей (даже если Кром прав, отказываясь признать его «федерацией»), и дала Москве те решающие преимущества, которые позволили ей за оставшиеся три четверти XV столетия подчинить большую часть Руси.

Существовали ли альтернативы такому подчинению? Кром полагает, что «при определенном раскладе политических сил вполне можно было себе представить формирование нескольких независимых государств» (с. 43). Он, в частности, подчеркивает державные претензии Новгорода, который в 1397–1398 годах подавил стремление Двинской земли переподчинить себя московским великим князьям. Характерно то, что именно в этот период распространяется выражение «Господин Великий Новгород». Однако если гипотеза автора справедлива, то она вступает в противоречие с ранее высказанным им мнением о несущественности исторического процесса «собирания земель». Ведь если бы Москва не добилась подчинения и интеграции Новгорода, то очевидно, что и мощь, и характер внутреннего развития, и ход истории Русского государства были бы совсем иными. Без Новгорода и северных земель Россия, скорее всего, по дороге к новому времени сильно бы подотстала (а сам Новгород, не исключено, стал бы жертвой могущественных соседей — Речи Посполитой и Швеции).

Ключевой эпохой, инициировавшей формирование русского государства Нового времени, Кром считает описанную им во 2 главе династическую войну в эпоху Василия II. Здесь с ним можно только согласиться, однако удивительно, что автор не проводит параллелей с почти одновременными войнами Алой и Белой Розы и конфликтом арманьяков и бургиньонов во Франции. Как минимум, следовало указать на незначимость такого синхронизма, а не просто обойти его молчанием.

Комментируя конфликт Василия II, с одной стороны, и Юрия Дмитриевича Звенигородского и его сыновей Василия Косого и Дмитрия Шемяки, — с другой, автор находится во многом под влиянием установившихся историографических стереотипов. Справедливо отмечая, что сыновья Дмитрия Донского не хотели оказаться под властью малолетнего племянника, а точнее, его матери-вдовы, автор не упоминает, что Софья Витовтовна была дочерью еще живого на тот момент могущественного Великого Князя Литовского, к тому же назначенного Василием I «душеприказчиком». Власть Василия II и его матери могла рассматриваться Юрием Дмитриевичем как вхождение Москвы в орбиту литовского великодержавия, что гораздо лучше объяснило бы первоначальные мотивы его сопротивления.

Автор, на наш взгляд, без достаточных оснований и некритически принимает устоявшуюся историографическую оценку Василия II как слабого и бездарного правителя, хотя она драматически контрастирует с итогами его правления. Вступив на стол ребенком и претерпев большую часть катастрофических злоключений до 30 лет, Василий II закончил жизнь безусловным победителем, причем не только в границах, подвластных Москве, но и восторжествовал над мятежным Новгородом, основав для защиты восточного рубежа Касимовское царство, установив автокефалию Русской Церкви от обуниатившейся греческой.

Каждый раз, когда Василий оказывался свергнут с престола, он получал мощнейшую поддержку со стороны московской служилой элиты и посада. Роли последнего Кром не уделяет никакого внимания, вообще не упоминая впечатляющую самоорганизацию москвичей после суздальского разгрома и пожара 1445 года: «...гражане в великой тузе и волнении бяху, могущеи бо бежати оставши град, бежати хотяху, чернь же, совокупившеся, нача врата граднаа прежде делати, а хотящих из града бежати начаша имати и бити и ковати, а тако уставися волнение, но вси обще начаша град крепити» (Иоасафовская летопись. 2014: 33).

Очевидно, что личность Василия II была сложнее и притягательней нарисованной в историографии плоской карикатуры серого неудачника, если его поддерживали и Церковь (включая рязанского архиепископа Иону, о перемене позиции которого говорит сам Кром), и бояре, и способный проявить организацию и норов посад. Нельзя сводить все только к позиции корпорации служилых людей, не хотевшей видеть на престоле галичских удельных чужаков.

Впрочем, и о корпорации Кром говорит недостаточно — он вообще не упоминает реорганизацию Государева Двора, сформировавшую вокруг московских государей военно-административную корпорацию, сделавшуюся, по выражению А. А. Зимина, «организатором побед Василия II и кузницей кадров для администрации Русского государства» (Зимин 1991: 168). Если автор не согласен с этой оценкой, то следовало бы это несогласие выразить, потому что молчание о таком оригинальном явлении московского строя, как Государев Двор, создает впечатление, что оно просто не вписывается в концепцию, утверждающую тотальное сходство всех политических и социальных процессов в России и Европе. Стоило бы либо указать на аналог такого своеобразного «военного ордена» в других европейских странах, либо отметить уникальность этого исторического феномена.

Впрочем, быть может, следует подвергнуть критическому пересмотру сам концепт «династической войны 1430-1450-х годов»? Как показывает Кром, она, в сущности, разбивается на два мало связанных между собой эпизода.

Первый — выступление в 1433–1434 гг. Юрия Звенигородского и двукратное изгнание из Москвы Василия II, а затем авантюристическая попытка сына Юрия — Василия Косого — после смерти отца удержать великое княжение за собой. Эта попытка была пресечена отказом второго сына Юрия, Дмитрия Шемяки, от подчинения брату и его переходом на сторону Василия II как старшего в роде.

Второй эпизод последовал лишь спустя 11 лет после довольно бесконфликтного сосуществования Шемяки и Василия II, когда, разгромленный татарами Улу-Мухаммеда под Суздалем в 1445 году, Василий II после плена вернулся на Русь с обязательством выплатить тяжкую дань. Дмитрий Шемяка в период пленения Василия оказался по «лествичному праву»