Восток и Запад после Империи - Егор Станиславович Холмогоров

межцерковной политики Средиземноморья XIII века. Как следствие, сформировалась историческая легенда, которая придавала слишком большое значение в развитии антифранцузского заговора самим сицилийским заговорщикам и арагонским придворным, зато полностью игнорировала роль византийской дипломатии и золота.

Рансимен стремится дать картину сицилийского восстания как развязки большого и запутанного политического узла, который возник в Средиземноморье и вокруг Неаполя и Сицилии в результате политики папства и его противостояния с императорами из династии Гогенштауфенов. Вольно или невольно, у Рансимена получается памфлет против папской политики, которая сочетала обширные политические возможности и настойчивость с ограниченностью видения, фанатизмом — обращенным и против Гогенштауфенов, и против Византии и Православной церкви. Характерной чертой этой политики было невероятное злоупотребление отлучениями от церкви как политическим оружием, которое направлялось на защиту текущих политических интересов папства — так сказать, агиополитический произвол.

Рансимен показывает, как папы, несмотря на частую их смену, подчинили всю свою политику двум целям. Первая — полному уничтожению династии Гогенштауфенов, грозившей «окружить» папскую область со стороны Германии и Северной Италии и со стороны Неаполя. Вторая — любой ценой целиком подчинить себе Восточную Церковь, принудить Византию к полной унии, покончить с греческим православием.

Результатом этой политики стало «конструирование» в Италии державы Карла Анжуйского — младшего брата Людовика Святого. При поддержке папства Карл Анжуйский завоевал Сицилийское королевство, разбив в битве при Беневенто внебрачного сына Фридриха II Гогенштауфена — Манфреда, считавшегося папами узурпатором. Затем Карл разгромил и казнил внука и законного наследника Фридриха II — юного Конрадина, пришедшего с войском из Германии, чтобы предъявить свои права. Это убийство по квазисудебному приговору настолько расходилось с понятиями феодальной чести, настолько имело привкус жестокости Карла и мести папства роду Гогенштауфенов, что навсегда наложило на репутацию Анжуйца позорное пятно.

Рансимен старается быть к Карлу справедливым и дать более симпатичный его портрет, нежели тот, который обычно присутствует у историков[9]. Для него Карл Анжуйский — талантливый государственный деятель, прекрасный администратор, тонкий политик, умный человек. Однако даже сквозь объективизм Рансимена проглядывает подлинная личность Карла, которому разительно не хватало душевной широты и благородства старшего брата — Людовика Святого. Анжуец был мелочен, мстителен, чрезвычайно амбициозен, но при этом лишен какой-либо большой идеальной цели. Он подчинил свою жизнь созданию большого династического королевства, которое включало бы не только Юг Италии, но и ее Север, завоеванный у греков Константинополь, Прованс и богатейшие земли Анжу и Мэна.

Однако за этим династическим проектом не стояло ничего, кроме личной амбиции — никакой национальной и патриотической основы, никакой большой идеи. Даже папистский лоялизм, который Карл поднял на свое знамя, был для него лишь политическим инструментом, и папство вполне закономерно поплатилось за эту связь с Анжуйцем сперва полным подчинением своей политики интересам Карла, сосредоточением в его руках всех политических рычагов, чего так пытались не допустить папы. Затем, после политического краха Анжуйской империи в результате Сицилийского восстания, папство оказалось настолько ослаблено, что все это закончилось через 21 год знаменитой пощечиной Гийома Ногаре папе Бонифацию, а следом и Авиньонским пленением пап.

Важнейшим сюжетом в повествовании Рансимена, наряду с итальянско-анжуйской линией, является линия византийская. К сожалению, история поздней Византии известна большинству читателей еще хуже, чем история Византии в целом, а она была весьма увлекательна и полна драматических поворотов. Автор подробно рассказывает о том, как Византия восстанавливалась из пепла, как власть в ней захватил энергичный Михаил Палеолог, армии которого под командой Иоанна Палеолога в ходе знаменитой битвы при Пелагонии (1259) наголову разбили коалицию сицилийцев и франков из Ахайи и пленили влиятельнейших баронов из числа крестоносных оккупантов Греции. В июле 1261 года грекам под командой Алексея Стратегопула неожиданно для самих себя удалось отвоевать Константинополь.

Однако затем для Палеолога начался период драматических испытаний. Папство инициировало «крестовый поход», который должен был водворить на место изгнанную греками Латинскую Империю оккупантов, а греческую церковь подчинить Риму. Главным сторонником этого похода был Карл Анжуйский, обеспечивший себе права на значительную часть Греции и подумывавший об императорском венце Константинополя.

Чтобы как-то отвратить эту угрозу, Михаил Палеолог и начал авантюристическую историю с церковной унией между римской и греческой церквями. Михаил искренне считал религиозную капитуляцию допустимой ценой за спасение Империи, искренне стремился принудить духовенство, двор и народ к соблюдению унии, старался зайти в сближении с Римом так далеко, как только было возможно — греками приняты были и примат папы, и филиокве, и многие особенности латинского обряда. Этими переговорами вокруг унии Михаилу и в самом деле удалось отодвинуть вторжение Карла Анжуйского на несколько лет, хотя Карл был крайне недоволен и старался торпедировать униатский проект, но пока шли переговоры, папа категорически запрещал ему думать о Константинополе.

Требования Рима к грекам становились все более и более ненасытными. Вместо того, чтобы медленно разлагать сознание православных сближением и сосуществованием, папство предпочло язык ультиматумов и требований о безоговорочной капитуляции. Папы хотели не только того, чтобы император сам вместе с двором соблюдал унию, но чтобы он принудил к ее искреннему соблюдению всех, вплоть до последнего константинопольского нищего и монаха в горной обители. Это, разумеется, было технически невозможно и папы — ставленники Карла Анжуйского — фактически прервали диалог и дали королю картбланш на вторжение (чем, конечно, спасли греческое православие). К весне 1282 года Карл собрал огромный флот и армию, отлично оснащенные, которые должны были двинуться на Константинополь. Казалось, что участь Византии окончательно была предрешена.

Тогда-то загнанный в угол Михаил Палеолог и прибег к действенному средству византийской стратегии и дипломатии (прекрасно описанному в книге Эдварда Люттвака «Стратегия Византийской Империи» (Люттвак 2010)) — золоту, заговору и стравливанию конкурентов. Рансимен описывает зарождение и развитие Великого Заговора, охватившего Византию, Сицилию и королевство Арагон.

В центре этого заговора, согласно традиционной легенде и историографическим версиям, был арагонский канцлер Джованни да Прочида, бывший придворный Манфреда Сицилийского, желавший отомстить за его смерть. Якобы Джованни многократно пересек тайком Средиземноморье, договорился о субсидиях в Константинополе, со-организовал заговорщиков в Сицилии и, наконец, инициировал подготовку короля Педро Арагонского к вторжению, войне с анжуйцами и присоединению острова.

Рансимен справедливо отмечает, что роль Джованни да Прочида сильно преувеличена легендой. В частности, он лично вряд ли мог совершать челночные поездки по Средиземноморью, так как был в более чем почтенном возрасте. Ход событий, на что указывает Рансимен, хотя и без должной решительности, говорит о том, что нити заговора сходились не в Арагон, а в Константинополь, а завоевательные амбиции Арагонского короля были в конечном счете лишь инструментом игры василевса римлян по спасению своей Империи. Об