Восток и Запад после Империи - Егор Станиславович Холмогоров

экономические ресурсы огромной территории, тип хозяйствования и положение в мировой торговле позволяли Московскому государству в XVI–XVII веках успешно существовать в качестве таможенно-промыслового государства, установившего довольно эффективный контроль за внешней торговлей, наладившего добычу и экспорт важнейшего престижного товара эпохи — пушнины и за счет этого получающего огромные ресурсы из других источников помимо внутреннего денежного обложения.

В XVI–XVII вв. Московские государи облагали натуральным налогом или полностью монополизировали огромные промыслы, прежде всего пушные, а звонкую монету получали, продавая полученные в результате этого обложения продукты английским, голландским, немецким купцам. На протяжении всего этого периода платежный баланс Российского царства был положительным.

Схематичная бинарная оппозиция не позволяет Крому учесть именно тот экономический фактор, который позволял московским государям, имея аграрную экономическую базу со слаборазвитыми городами, тем не менее располагать финансовыми ресурсами и политической мощью наравне с наиболее развитыми государствами Запада Европы, а значит, позволить себе и ускоренное во многих отношениях институциональное развитие.

Главу 1 «Великое княжество Московское и его соседи в 1425 году» Кром посвящает характеристике Руси в период, к которому относит начало становления модерного российского государства. Применительно к более раннему времени автор отрицает какие-либо тенденции к объединению Руси у московских князей или кого-либо еще.

Он считает «не соответствующим действительности» (с. 28) популярное утверждение о Литве как «альтернативном центре объединения русских земель». По его мнению, «литовские князья никогда не ставили перед собой такой задачи («объединение» не стоит путать с широкой экспансией, которую они вели в восточнославянских землях, начиная с XIII века)» (с. 28–29). В самом деле, между стремлением стащить то, что плохо лежит у соседей, и желанием объединить все соседские земли под единой рукой и на чуждом самой литовской знати этническом и религиозном принципе — огромная разница. Ну а уж после того, как Литва приняла в 1386 году унию с Польшей и вместе с нею католичество, ни о какой даже теоретической возможности для нее объединить православные русские земли говорить не приходится.

Другое дело, что отсутствие сознательных объединительных стремлений Кром приписывает и московским князьям. И здесь проявляется некоторая недооценка стремления к единству (пусть и по феодальному образцу) в Северо-Восточной Руси на момент начала татаро-монгольского нашествия и после установления системы ига. К моменту монгольского вторжения тенденция к удельной дезинтеграции Русской Земли начала преодолеваться. Стали формироваться крупные гегемонистские центры, такие как Владимиро-Суздальская земля Всеволода Большое Гнездо и его потомков, Черниговская земля Михаила Черниговского, Галицко-Волынская земля. Одна из этих земель, скорее всего — Владимиро-Суздальская, как в итоге и произошло, выступила бы катализатором объединения Руси. Монгольское завоевание искусственно законсервировало русскую раздробленность.

Однако и ордынские ханы в своих интересах вынуждены были поддерживать на Руси фактически единое политическое образование — «Великое княжение Владимирское» князя Ярослава Всеволодовича и его потомков. Великому князю отходила весомая часть земель и доходов Северо-Восточной Руси, именно он был обязан собирать и отсылать дань в Орду (а значит, мог и манипулировать этими средствами). Цена вопроса была больше, чем первенство чести, а потому борьба между потомками Ярослава Всеволодовича, князьями тверскими, московскими, суздальско-нижегородскими и т. д. шла именно за возможность сочетать контроль за своим родовым уделом с ресурсами великого княжения, и конечной целью тяжущихся удельных домов было закрепление великого княжения со всеми его ресурсами навсегда. Идея единого территориального государства была, таким образом, заложена в «свернутом» виде уже внутри конструкции Владимирского великого княжения (особенно если вспомнить, что оно предполагало и фактический сюзеренитет над Новгородом).

Еще одной важной предпосылкой преодоления патримональности Руси была сама монгольская дань. Во-первых, она вынуждала в той или иной степени монетизировать экономику, не оставляя шанса на существование при аграрном натуральном хозяйстве. Хочешь — не хочешь, а приходилось добывать серебро. Во-вторых, именно ордынская дань была тем институтом, который принуждал даже самых мелких удельных князей сохраняться в орбите единой политической системы, а крупных претендентов на гегемонию «приз» в виде права сбора дани стимулировал на борьбу за великий стол.

Тем правителем, который сумел добиться превращения великого княжения в свою наследственную «отчину», как справедливо отмечает Кром, был Дмитрий Донской, посмевший в своей духовной грамоте написать: «...а се благословляю сына своего, князя Василья, своею отчиною, великим княженьем». И он же впервые оставляет распоряжения на случай «а переменит Бог Орду». В этом случае его сыновья должны были оставлять прежний ордынский «выход» себе. О том же Дмитрий писал в договоре со своим родичем, серпуховским князем Владимиром Андреевичем Храбрым: «А оже ны Бог избавит, освободит от Орды, ино мне два жребия, а тебе треть». Ордынская зависимость зримо выражалась в дани, а освобождение от нее — в перераспределении доходов, направляемых на эту дань.

Кром отмечает, что Дмитрий Донской возобновил давно прекратившуюся на Руси традицию чеканки собственной монеты. Это была монета данника — на одной стороне «Великий князь Дмитрий Иванович», а на другой — арабской вязью пожелание долголетия «султану Тохтамышу». Такие же монеты чеканил и его сын Василий I. Однако к началу XV века распад Орды дошел до того, что Василий вообще перестал включать арабскую вязь в свои монеты. Правда, затем снова возвратился к исламским элементам, но, что характерно, — в надписи по-прежнему упоминается... давно покойный Тохтамыш. Так что, возможно, дело не столько в том, что с помощью арабской стороны монеты русский князь выражал лояльность к Орде, как полагает Кром, сколько в том, что эта понятная на Востоке вязь делала московскую монету понятным платежным средством в Орде, а чье из ханов имя отчеканено на обороте, было уже не столь существенно.

Нашу гипотезу, возможно, подтверждает тот факт, что уже после стояния на Угре, в несомненно суверенном государстве, Иван III продолжал чеканить монету с арабской стороной. На ней вязью было выведено его имя: «Ибан» (Зайцев 2006: № 111, 112, 113). Так что желание выпустить на восточные рынки монету с понятным для них дизайном было гораздо более важным мотивом при чеканке арабизированных монет, нежели исчезнувший суверенитет ордынских ханов. Значительная часть московских монет имеет чисто технические арабские надписи: «это деньга московская», сочетающиеся с русскими надписями: «КНЗЬВЕЛИКИИВАНЪВАСИЬВИ» (Зайцев 2006: № 4, 5.1, 5.2, 5.3).

Есть, впрочем, и более политизированная версия происхождения этих монет, высказываемая В. В. Зайцевым: «Изображение всадника, поражающего копьем змея, на лицевой стороне этих монет, как и написанное по-арабски имя великого князя на их оборотной стороне, видимо, были призваны напоминать современникам о недавней победе над ханом Большой Орды Ахматом, приведшей к избавлению от ига иноверцев» (Зайцев 2006: 52).

Кром замечает, что аналогичные Дмитриевым монеты чеканил и Владимир Серпуховской, на них тоже упоминался Тохтамыш