Восток и Запад после Империи - Егор Станиславович Холмогоров

«сингулярность» между военными, политическими и церковными усилиями, и Московское государство стало по-настоящему уникальным историческим феноменом, который, несомненно, может быть описан как нормальное государство Нового времени, но не может быть сведен только к нему. При этом, личный вклад Василия II, этого «несломленного человека», по выражению американского исследователя Г. Алефа (Алеф 2002: 592), в этот решающий поворот по-прежнему остается недооцененным, а абсурдный миф о его «бесталанности» кочует из монографии в монографию.

3-я глава книги Крома «Иван III: обретение государственного суверенитета» посвящена великому государю, вклад которого в становление России невозможно переоценить (но ему почему-то до сих пор отсутствует общегосударственный памятник, хотя, по-хорошему, таковой должен стоять в Кремле).

Автор подчеркивает, что уже к моменту вступления на престол Иван III не считал себя связанным вассалитетом Орде. Оговорка об Орде, касающаяся дани, в документах Ивана звучит теперь так: «...а коли яз, князь великий, выхода в Орду не дам, и мне и у тебя не взяти». После похода Ахмата в 1472 году, когда был сожжен Алексин, Иван окончательно прерывает выплаты Орде, и отношения великого князя и хана выходят на новый уровень. Поход Ахмата на Русь в 1480 году — не карательная акция против вассала, а набег в рамках сложной внешнеполитической комбинации с польским королем Казимиром. «Русско-ордынские отношения стали частью международных отношений Восточной Европы» (с. 71).

Меняется сама идеология восприятия Орды. В послании ростовского архиепископа Вассиа-на Рыло Ивану III архиерей убеждает великого князя не слушать советников, убеждающих его покориться хану как законному «царю». Кстати, из этого послания совсем не следует, как поспешно делают вывод многие исследователи, что у самого государя реально были такие сомнения: обращение архиепископа к князю — это публицистический прием, направленный на привлечение внимания широкой аудитории. Вассиан именует Батыя, установившего ордынскую власть над Русью, богомерзким и скверным самозваным царем, который «пришед разбойнически и попле-ни всю землю нашу и поработи и воцарися над нами, а не царь сый, ни от рода царска». Эта формулировка, конечно, совершенно разрушительна для «евразийской» мифологии, созданной вокруг отношений Руси и Орды.

По оценке Крома, «Иван III уже с начала 1470-х годов вел вполне независимую внешнюю политику, а походы Ахмата 1472 и 1480 годов стали испытанием этой независимости — испытанием, которое молодое Русское государство успешно выдержало» (с. 75). Автор полагает, что это стало доказательством реального существования суверенитета Руси как важнейшего признака модерного государства. И этот суверенитет сознавался Иваном вполне отчетливо: «Мы Божиею милостью государи на своей земле изначала, от первых своих прародителей, а поставление имеем от Бога, как наши прародители, так и мы, а просим Бога, чтобы нам дал Бог и нашим детем и до века в том быти, как есмя ныне государи на своей земле», — заявлял Иван послу австрийского императора Николаю Поппелю.

Кром выделяет такие признаки суверенитета, как то, что Иван ощущал себя главой особого «господарства», произошло выделение внешней политики как специальной сферы, а во внутренних делах мы наблюдаем «неограниченность верховной власти, которая на территории данного государства обладает абсолютными и никем не оспариваемыми полномочиями» (с. 77). Любые попытки новгородцев ограничить власть московского государя над своей землей вызывают лишь гнев великого князя: «Вы нынеча сами указываете мне, а чините урок нашему государьству быти, ино то которое государьство мое?» «Полная независимость от иных правителей и абсолютная власть в своей земле — таким был для Ивана III идеал государства», — резюмирует Кром (с. 79).

К эпохе Ивана III относит автор и формирование представления о четких государственных границах. «Линия границы возникает тогда, когда, во-первых, формируются суверенные государства..., а во-вторых, в процессе экспансии они сталкиваются друг с другом, и между ними начинаются территориальные споры» (с. 88). Если по договору между Москвой и Литвой, заключенному в 1449 году, линия разграничения не проводится, за исключением участка в районе Ржева, то по мирному договору 1494 года, завершившему порубежную войну, русско-литовская граница обретает реальные очертания и может быть картографирована. В договоре 1503 года разграничение вообще очень подробно и пунктуально описывается, перечисляются все удержанные каждой стороной пункты.

Большое внимание в «Рождении государства» уделяется модели интеграции вновь покоренных земель в состав создаваемого Русского государства. Он отмечает решительность, с которой упразднялись автономия и старые порядки присоединенных земель. Не только упразднялись былые институты, как веча, и вводились московские порядки, но и применялась практика вывода населения: «из покоренного города выселялась местная элита (бояре и посадники с семьями), купцы и ремесленники, а на их место переводились служилые люди и торговцы из центральных уездов страны... «Выводы», сопровождавшиеся конфискацией земель и переселением сотен людей, были наиболее радикальным способом интеграции новоприсоединенных территорий.» (с. 82). Такие меры были осуществлены в Новгороде, Пскове и Смоленске после раскрытия в нем антимосковской измены. Причем в случае Смоленска виноваты были сами горожане — они получили от Василия III жалованную грамоту на сохранение прав города по модели Великого Княжества Литовского, но затем сложился антимосковский заговор, и его раскрытие привело к репрессиям и выводу.

В других случаях Москва действовала мягче, так, после занятия Москвой Тверского княжества в сентябре 1485 года оно было передано наследнику московского престола Ивану Ивановичу и окончательно присоединено после его преждевременной смерти в 1490 году. В полу-автономном режиме существовали какое-то время владения стародубских и северских князей, перешедших к Ивану в 1500 году из-под власти Литвы.

«Автономии в составе Московского государства имели тенденцию к сокращению, а затем и к полному исчезновению», — отмечает автор (с. 85). Он подчеркивает, что «в России XVI века возобладала модель полной интеграции покоренных земель «по праву завоевания»... В европейской перспективе это напоминало модель интеграции покоренного английскими королями Уэльса, который в соответствии с актами 1536 и 1543 годов управлялся по тем же правилам и законам, что и собственно английские графства» (с. 85). В свете этого трудно согласиться с Кромом, когда он все-таки стремится подчеркнуть «сложносоставный» характер Московского государства, якобы выражавшийся в титуле. Титул московских государей содержал перечень в равной степени подвластных им земель (либо претензий на такую подвластность), но никакой разноправности между этими землями не было, когда русский царь говорил, что он «царь Казанский», но «государь Псковский» или «великий князь Рязанский», это никак не поднимало статус реальной Казани над Псковом, а Пскова над Рязанью.

Наиболее слабые страницы и утверждения книги Крома связаны с нарочитым, подчеркнутым нежеланием именовать формирующееся на основе Московского княжества государство «русским национальным государством», как было принято в историографической традиции, в том числе и советской, в середине XX века. Приключения этого понятия в советской историографии сталинской эпохи исследованы в работе А. Л. Юрганова