Восток и Запад после Империи - Егор Станиславович Холмогоров

Специальную 5-ю главу Кром посвящает образу Московии, как он рисуется в произведении австрийского дипломата Сигизмунда Герберштейна, побывавшего в Москве с дипломатической миссией в 1517 и 1526 годах, знавшего русский язык (он сам был уроженцем Словении), подробно рас-прашивавшего самих русских об их порядках.

Автор пытается понять, почему Герберштейн, несомненно, компетентный и хорошо разобравшийся в московских порядках, стал, тем не менее, создателем одного из русофобских клише о поголовном русском рабстве, ставшем украшением бесчисленных трактатов о «природном русском рабстве», «истоках московского деспотизма», «извечной русской тирании» и т. д.

Властью, которую он имеет над своими подданными, он далеко превосходит всех монархов целого мира. Он довел до конца также то, что начал его отец, именно: отнял у всех князей и прочей знати все крепости и замки. Даже своим родным братьям он не поручает крепостей, не доверяя им. Всех одинаково гнетет он жестоким рабством, так что если он прикажет кому-либо быть при дворе его, или идти на войну, или править какое-либо посольство, тот вынужден исполнять все это за свой счет, — пишет Герберштейн о Василии III (Герберштейн 2008: 89).

Не будем спешить расценивать высказывание Герберштейна как сделанное в логике современного либерального общества с позиции гражданских свобод. Герберштейн был немецким аристократом, представителем Священной Римской Империи, где отношения между вассалом и сюзереном были чрезвычайно ослаблены даже по европейским меркам.

Кром противопоставляет оценку «русского рабства» аристократом Герберштейном оценке тех же порядков другим австрийцем, Иоганном Фабри, сыном кузнеца, ставшим в итоге епископом Вены. В своей «Религии московитов» Фабри оценивает те же самые московские порядки с точки зрения служилого «разночинца» — сугубо позитивно и одобрительно. Точка зрения Гербер-штейна же — это не столько иноземный, сколько классово предубежденный феодально-аристократический взгляд.

В качестве первого признака рабства он не случайно рассматривает отнятие крепостей и замков, то есть подавление чисто феодальных свобод, систему слежки за высшими аристократами, прежде всего за братьями великого князя. Столетие спустя кардинал Ришелье проявит себя во Франции как такой же точно тиран и поработитель, в Москве же к тому времени нравы значительно смягчатся. А вскоре Людовик XIV сгонит к своему двору в Версале всю французскую аристократию, заставив ее не столько воевать или править посольства, сколько танцевать полувековой отупляющий церемониальный балет.

Несение государственной службы за свой счет, как отмечает Кром, также было самой обычной государственной практикой для большинства стран той эпохи. Часто забывается и то, что рассуждение Герберштейна имело продолжение:

Исключение составляют юные дети бояр, т. е. знатных лиц с более скромным достатком. Таких лиц, придавленных бедностью, он обыкновенно принимает ежегодно к себе и содержит, назначив им жалование, но не одинаковое. Те, кому он платит в год по шести золотых, получают жалование через два года на третий; те же, кому каждый год дается по 12 золотых, должны быть без всякой задержки готовы к исполнению любой службы за собственный счет и даже с несколькими лошадьми. Знатнейшим, которые правят посольства или несут другие более важные обязанности, назначаются сообразно с достоинствами и трудами каждого или должность начальника, или [даются] деревни, или поместья, однако с каждого из них государю платится ежегодная определенная подать. Им же отдаются только поборы, которые вымогают у бедняков, если те в чем-либо провинятся, и некоторые другие доходы. Но такие владения он отдает им по большей части в пользование лишь на полтора года; если же кто-нибудь находится у него в особой милости и пользуется его расположением, то тому прибавляется несколько месяцев; по истечении же этого срока всякая милость прекращается, и тебе целых шесть лет приходится служить даром (Герберштейн 2008: 89).

Итак, оказывается, что, во-первых, бедных детей боярских государь обеспечивал для службы средствами. Да и знатнейшие люди, которые правят посольства на свой счет, обеспечены деревнями и поместьями, с которых они получают доходы от провинностей бедняков. Нетрудно увидеть, что так австриец описывает систему кормлений. И вот уже выходит, что русский государь не грабит своих знатных подданных, а напротив, требует выполнять обязанности, ради обеспечения которых и даны им кормления. И в свете этого совершенно иными красками играет история, которую Герберштейн приводит как пример великокняжеского деспотизма.

Был некто Василий Третьяк Долматов, который был любим государем и считался в числе самых приближенных его секретарей. Василий назначил его послом к цесарю Максимилиану и велел готовиться; когда тот сказал, что у него нет денег на дорогу и на расходы, его схватили и отправили в вечное заточение на Белоозеро, где он в конце концов погиб самой жалкой смертью. Государь присвоил себе его имущество как движимое, так и недвижимое, и хотя он получил три тысячи флоринов наличными деньгами, однако не дал его братьям и наследникам ни гроша (Герберштейн 2008: 89–91).

Будучи богатым человеком и, несомненно, получая кормления, Долматов решил уклониться от исправления посольства к австрийскому императору, сказавшись бедным. Такая заведомая ложь кормленщика разгневала великого князя, и он покарал нерадивого чиновника, по сути — расхитителя госсобственности (ведь отказ от службы с полученных кормлений — это именно хищение государственных средств), конфисковав все его имущество. Для современного читателя эта история — скорее пример эффективного наказания жулика и вора, а не княжеского деспотизма.

К тому же нельзя забывать о весьма специфичном составе источников самого Герберштейна. Основную часть информации он получал от представителей московской верхушки, которая была недовольна великим князем Василием и его авторитарным стилем правления. «В словах Герберштейна о «народе», страдающем от «тирании» государя, можно услышать глухой ропот придворных, жаловавшихся на перемену своей участи при новом великом князе», — отмечает Кром (с. 117).

Автор сравнивает оценки Герберштейна с оценками поплатившегося за злоязычие придворного Ивана Никитична Берсеня Беклемишева: «Государь-де упрям и въстречи против собя не любит, кто ему въстречею говорит, и он на того опаляется; а отец его князь велики [Иван III] против собя стречю любил и тех жаловал, которые против его говаривали» (с. 117). Таким образом, дело не столько в московской системе, сколько в личных чертах сына Софьи Палеолог Василия III. Если его отец Иван Великий любил споры и спорщиков, то Василий желал беспрекословного подчинения. Московская система не создавала достаточных институциональных противовесов подобного авторитарного характера, однако и там, где такие противовесы были, как в Англии, тираны типа Генриха VIII их успешно ломали.

Еще одной интересной чертой оценок Гербер-штейна, которую отмечает Кром, является то, что, хотя австрийскому дипломату пришлось побывать и при дворе османского султана, он не проводит никаких параллелей между османскими и