Восток и Запад после Империи - Егор Станиславович Холмогоров

В главе 6-й «Бюрократизация управления. Формирование приказов» автор прослеживает становление в России такой важнейшей черты государств раннего Нового времени, как отчуждение управленческой системы от персоны государя, появление обезличенной государственной машины.

С середины XV века в Москве появляется должность дворецкого, который ведал великокняжескими землями. К началу XVI века Дворец обособился в отдельное учреждение с собственными дьяками и Дворцовой избой, упомянутой в 1501 году. Наряду с центральным дворцом стали появляться региональные ведомства — Новгородский, Тверской, Рязанский, Дмитровский, Угличский и Нижегородский дворцы. Причем к уже существующим административным структурам «подшивались», казалось бы, совершенно не сродные им земли, так, Рязанский дворец управлял, в том числе, и Вологдой. С 1490-х годов обособилась государева Казна. Постепенно начинает вестись специальная посольская документация, хотя Посольская изба впервые упоминается лишь в 1562 году.

В 1550-1560-е годы большинство региональных дворцов упраздняются, зато появляются отраслевые «избы»: ямская, разбойная, поместная, посольская, стрелецкая, пушкарская, судная. Лишь в XVII веке эти учреждения начинают именоваться «приказами».

Принципом московской бюрократии становится выведение царя за рамки стандартного судебного и административного процесса. Челобитье доводилось до царя лишь если невозможно было его решить в обычном порядке. Власть в Москве изначально была не «собственноручной»: «московские великие князья и цари никогда не скрепляли даже самых важных документов своими подписями» (с. 128). К грамотам привешивались царские печати. Хотя довольно рано к ним начали делать приписки: «Приказал Дмитрий Володимирович», так что подлинный автор решения был известен.

Основной особенностью московской бюрократии, по мнению Крома, было то, что это была бюрократия не профессиональных юристов, чаще всего с университетскими степенями, как в Европе, а аристократия самоучек. Выучившись дома грамоте, московский дьяк постигал всю управленческую премудрость непосредственно в приказной избе. При этом судьба бюрократического дьяческого сословия, по оценке автора, являла собой «яркий пример восходящей мобильности» (с. 131). Слово «дьяк», от диакона, указывает на церковное происхождение должности, так же как английское «клерк» — от клирика. Однако первые дьяки XIV века были несвободными холопами (подобно средневековым германским министериалам, также не имевшим личной свободы). Однако уже в конце XV века это свободные и влиятельные государственные деятели. В XVI веке дьяк Федор Мишурин даже пытался влиять на пожалование думных чинов, но поплатился за это тем, что был убит во время дворцового переворота 1538 года. К концу правления Ивана Грозного появляется чин думного дьяка, который носили, например, братья Щелкаловы, едва ли не единолично определявшие внешнюю политику в конце XVI века, в частности, организовавшие антианглийский и происпанский поворот московской дипломатии.

Численность этой бюрократии в Москве была ничтожна по сравнению с Францией. Если в московских приказах к концу правления Ивана Грозного насчитывалось около 70 дьяков и 500 подьячих, то в Париже к 1573 году трудилось более 20 тысяч гражданских служащих. Однако, как отмечает автор, французская монархия широко торговала государственными должностями. В то же время в Англии при Елизавете Тюдор насчитывалось не более 1 тысячи чиновников, что вполне сопоставимо по масштабам с Россией. «Слабое развитие бюрократии в обеих странах, — отмечает Кром, — компенсировалось активным вовлечением местного населения (особенно дворянства) в управление государством» (с. 134).

Глава 7 «Царство Ивана Грозного» наиболее обширна по объему и числу поднятых тем. Кром, будучи автором большой монографии, посвященной «вдовствующему царству» в начале правления Ивана Грозного, отмечает, что многие кризисные моменты создало отсутствие в России института регентства. Молодой царь с юных лет вынужден был лично исполнять важнейшие дипломатические обязанности, так как, будучи правителем, юридически считался совершеннолетним, ему приходилось выслушивать послов, приносить клятвы. Но, разумеется, управлять элитными группировками ребенок не мог и не мог никому перепоручить свою функцию, поэтому в жесточайшей борьбе схлестнулись элитные группы Гедиминовичей, северо-восточных князей (прежде всего суздальских Шуйских) и старого московского боярства.

«Однако политический кризис 30-40-х годов XVI века не привел к параличу государственного управления: основные службы и ведомства работали исправно. Именно автономия приказного аппарата обеспечивала жизнеспособность государства в периоды серьезных потрясений» (с. 143).

После венчания молодого Иоанна на царство, инициированного митрополитом Макарием, и его свадьбы с представительницей старомосковского боярства Анастасией Захарьиной-Юрьевой сформировался баланс между ростово-суздальской знатью, Гедиминовичами и московским боярством; дума стала работать на принципе консенсуса — «со всех бояр приговору». А вскоре московское восстание 1549 года, еще больше подорвав позиции литовской знати после расправы над Глинскими, привело к началу созыва представительных совещаний, именуемых, с легкой руки К. С. Аксакова, «земскими соборами».

По сути, земские соборы были соединением государевой думы, церковного Освященного собора и приглашенных представителей «детей боярских», а затем и купечества. Кром ставит под сомнение скептическую формулу Ключевского, назвавшего земские соборы «совещанием правительства со своими собственными агентами», выросшим из административной необходимости, а не из политической борьбы. Он указывает на то, что большинство соборов были как раз продуктами политической борьбы, как тот же «собор примирения», собранный после большого городского восстания. При этом подавляющая часть парламентов Европы, среди которых английский парламент или польский сейм, нельзя считать показательными примерами, так как они «появились на свет в результате расширения королевского совета» (с. 157).

При этом выборность средневековых парламентов сильно преувеличена: «Даже применительно к английскому парламенту XVI века исследователи говорят не об «элекции» (конкурентных выборах), а о «селекции» — отборе подходящих кандидатов. И, тем не менее, депутаты Парламента считались полномочными представителями английской нации» (с. 158). Такими же представителями своей братии, а не агентами правительства являлись и участники ранних московских соборов, а потому и говорили уверенно и не по шаблону, чувствуя поддержку того сообщества, выражать мысль которого были призваны.

«Уже самые первые московские соборы представляли собой государственные совещания. Они приобщали к вопросам внешней и внутренней политики сотни людей — вплоть до рядовых помещиков и купцов. Тем самым резко расширялась сфера публичной политики», — отмечает Кром (с. 158).

Еще более изменилась роль соборов с эпохи Смутного времени и при первых Романовых. «Уже в первые десятилетия XVII века полномочия соборов значительно расширились, включив в себя избрание царя, вотирование чрезвычайных налогов, а в конце 1640-х годов — и принятие законов (я имею в виду знаменитое Соборное уложение 1649 года). Одновременно формировалась система выборов для участия в соборах. В середине XVII столетия норма представительства для провинциального дворянства составляла два человека от большого города с уездом (от небольшого города — один человек), а для посадских людей — один человек от города» (с. 156).

То, что после этой