Восток и Запад после Империи - Егор Станиславович Холмогоров

эпохи блистательного расцвета раннего русского парламентаризма последовал угнетающий многовековой провал, было, по моему мнению, схождением нескольких неблагоприятных обстоятельств. Общеевропейское восхождение абсолютизма с середины XVII века, наступление государей на представительные учреждения и автономию социальных групп. Культурный перелом петровских реформ, сделавший невозможным простой возврат к форме земских соборов, когда в них могла явиться нужда.

И, наконец, самое важное конкретное обстоятельство — на судьбе российского представительства, несомненно, сказалось негативное впечатление, произведенное на царя Алексея Михайловича войной английского парламента с королем и казнь Карла I. Возмущенный расправой парламента над сувереном, русский царь не только изгнал английских купцов из России и лишил их всех привилегий, но и выделил наследнику короля-мученика, будущему Карлу II, заем на 20 тысяч рублей соболями (просили англичане, впрочем, 100 тысяч серебром).

Это произвело такое впечатление, что в английских эмигрантских кругах в Нидерландах появился анонимный памфлет «Протест царя Алексея Михайловича по поводу казни короля Карла I», в котором русский самодержец выступал пламенным обличителем «мировой заразы, отравляющей христианские народы» (Рогинский 1957: 287–308). Так, пожалуй, впервые в истории Россия выступила как оплот консервативных сил Европы.

Еще Иван Грозный страшился образца английского парламентаризма, ну и Алексей Михайлович, конечно, счел за благо устранить от греха подальше институт, который начинал напоминать парламент, а в прошлом обозначил за собой право избирать династию и монарха.

Как форму расширения публичной политической вовлеченности рассматривает Кром и судебно-административную реформу, постепенно упразднившую кормления и основавшую отправление правосудия на местах на должность выборных «излюбленных голов», представителей провинциального дворянства. Эта должность рассматривалась не как синекура, но как тяжелая обязанность и род государственной службы, причем карьерно бесперспективный — губным старостой мог стать лишь уволенный со службы сын боярский. «И, тем не менее, должность губного старосты, поскольку с ней был связан целый ряд властных полномочий, пользовалась в провинциальном дворянском обществе немалым авторитетом, и за контроль над ней боролись между собой местные влиятельные кланы» (с. 167).

«К концу XVI столетия система управления Русского государства сочетала в себе элементы выборов (на местах) и бюрократию (в центре). Нечто подобное в то время можно было обнаружить и в Англии: при сравнительно немногочисленном чиновничестве (большая часть его была сосредоточена в Лондоне) многие важные функции выполняло провинциальное дворянство (джентри), не получавшее коронного жалования» (с. 167).

Неслучайно, что и в эпоху Смуты хорошо соорганизованное провинциальное дворянство, характерным представителем которого будет Прокопий Ляпунов, станет одним из ключевых политических акторов на той кровавой сцене.

Говоря об опричнине Ивана Грозного, Кром обращает внимание на тот факт, что она была не нормальным, а чрезвычайным проявлением русской государственной системы. Иван IV затребовал у боярства, Церкви и народа не только чрезвычайных диктаторских полномочий, выбивавшихся за рамки традиционных ограничений царской власти, но и осуществил фактический развод государя и государства.

Земщина оказалась государством как таковым, традиционным Российским государством предшествующих веков, в то время как опричнина стала родом личной царской вотчины с чрезвычайным негосударственным порядком, точнее, произволом. И именно этот развод доказал силу уже сложившегося Российского государства — «автономная работа административных служб не позволила государственному кораблю пойти ко дну» (с. 172).

Фактически Иван Грозный не добился своей цели — не получил возможностей полного произвола, не сокрушил оппозицию, земское государство в конечном счете поглотило назад опричную «затейку». Но побочный эффект опричнины был значителен. Выросло монастырское землевладение, так как, ожидая расправы, знатные люди стали чаще постригаться в иноки и делать вклады. Усилилась бюрократизация управления, приказная система научилась работать вообще без государя, что очень ей пригодилось в годину Смуты. Наконец, опричный террор и конфискации привели в упадок дворянское ополчение, что сказалось на ходе Ливонской войны.

По сути, получилось, что опричнина была не рождением русского абсолютизма, а судорогой, свидетельствовавшей о его невозможности. Развивавшееся по своим законам государство попросту проигнорировало этот зигзаг и продолжало отстраивать свою земски-бюрократическую систему.

Одним из проявлений этой бюрократической системы была финансовая служба Московского государства, описанная в главе 8. Кром отмечает довольно позднее формирование русской финансовой документации, что было связано с отсутствием отчетности перед парламентом. Английским королям письменные бюджеты нужны были для того, чтобы занижать свои доходы, требуя у палаты общин вотирование новых субсидий. В «тиранической» России (как выражался английский посол Флетчер, книга которого была запрещена в Лондоне за русофобию, так как могла навредить торговым связям с Москвой) подобное жульничество было не востребовано, а потому счетный приказ появился лишь в середине XVI века.

Кром подчеркивает, что экономика Московского государства была слабо монетизирована, так как «земля была своего рода «подушкой безопасности» и истинным материальным фундаментом патримониального государства» (с. 183). Однако в течение XVI столетия налоговая нагрузка и монетизация повинностей значительно возрастали, шло неуклонное наступление на тарханные грамоты монастырей. Лишь Иван Грозный в годы опричнины, чтобы замолить грехи, снова расширил привилегии, однако сразу после его смерти церковный собор принимает решение «чтоб вперед тарханом не быти».

Глава производит впечатление некоторой незавершенности, так как автор совсем не касается такого важного финансового фактора в жизни Московского государства, как все возрастающая роль внешней торговли через Архангельск, позволявшей без роста и регуляции налогового бремени значительно увеличивать доходную базу московских государей.

В главе 9 «Идейные основы Московского государства» автор рассматривает ту идеологию, которая скрепляла Российское государство в первые столетия его существования. Важнейшей из этих «скреп» было представление о миссии единственного во вселенной истинно христианского православного царства. Эта миссия налагала серьезную нравственную ответственность на московских государей, требуя от них противиться злодейству, и воровству, и разбоям, и хищениям, преследовать еретиков, каковым, по словам Иосифа Волоцкого, никто не может противостоять, «разве тобя, государя и самодержца всея Русския земли».

Диктатура Ивана Грозного на этом фоне предстает как выламывание из традиционного порядка ответственной добродетели, что выразилось, в частности, в запрете обычая «печалования». «Опричнина была аномалией, нарушением привычного порядка отношений царя и его подданных», — отмечает Кром (с. 198). Иван IV был не традиционалистом, не истинным христианским самодержцем, а, по сути, модернистом, подрывавшим своим террором конструкцию христианского царства как острова справедливости и добродетели. Выражаемые им в его публицистике взгляды на самодержавие, крайне деспотическая философия отношений государя и подданных никак не могут считаться типичными для политической мысли Московской Руси.

Именно Иван IV откатывается от национально-государственной политической философии своего деда к «вотчиному» пониманию государственности, выразившемуся и в учреждении собственно вотчинной политической системы — опричнины, и в бесконечных дипломатических прениях с соседями, что они ниже его, поскольку он «природный государь».

При этом, как указывает Кром, Иван IV пытается превратить этикетное наименование подданных русского государя «холопами» в реальный политический статус