Восток и Запад после Империи - Егор Станиславович Холмогоров

IV

Бродель превратился в крупную фигуру во французской историографии и школе «Анналов» в этот непростой кризисный момент (Смирнов 2002). До этого он был отлично образованным провинциалом, работавшим в основном за пределами Франции и даже Европы. Это было предопределено его семейными конфликтами — его отец был весьма деспотичным преподавателем математики, мать — простой официанткой, дочерью коммунара. Отец запретил Фернану изучать медицину, тот стал историком, однако постарался как можно скорее ускользнуть от семьи.

С 1923 по 1932 гг. Бродель преподавал в лицее в Алжире, который тогда, конечно, считался органической частью Франции, но открывал для внимательного и чуткого человека иной, Средиземноморский, неевропейский мир, зону контакта и столкновения цивилизаций. «Это был подарок богов... Я начал жить», — резюмировал позднее Бродель свое открытие северной Африки. Он жил увлеченной интеллектуальной жизнью молодого человека, с удовольствием читал старые документы в архивах, быстро прославился как блестящий лектор, объездил на верблюдах все горы и пустыни.

Об этом столкновении Бродель решил написать свою докторскую диссертацию «Филипп II и испанская политика в Средиземноморье с 1559–1574 гг.», избрав блистательную эпоху обороны Мальты и Битвы при Лепанто. В каникулярное время Бродель объездил архивы Франции, Испании, Италии, Югославии, где очень основательно поработал с документами соперницы Венеции — Рагузы-Дубровника. «Помню, в какой восторг я пришел, обнаружив в 1934 г. в Дубровнике великолепные рагузские реестры: наконец-то передо мной были сведения о кораблях, фрахте, товарах, страховке, торговых перевозках. Впервые я увидел воочию Средиземное море XVI века». Бродель разработал собственную, передовую для той эпохи методику работы с документами — вместо выписок он их фотографировал, а потом дома читал микрофильмы. Но до встречи с Февром Бродель видел свою диссертацию как довольно традиционную внешнеполитическую работу.

Встреча эта произошла в 1937 году, когда Бродель возвращался из Бразилии, где на правах высокооплачиваемого иностранного специалиста преподавал в недавно открытом университете Сан-Паулу. Так же, как Алжир открыл ему Средиземноморье, Бразилия открыла Броделю мир за пределами Европы. Колоссальное впечатление на него произвела эпопея «паулистов» — полуисследователей-полуразбойников, прошедших в XVII веке Амазонию насквозь в поисках золота и наживы. Не менее важно было для него понять опыт голландско-португальской войны за Бразилию, в которой неэкипированные иррегулярные силы индейцев, сражавшихся за португальцев, вынудили убраться лучшую в тогдашнем мире голландскую армию.

В Сан-Паулу он познакомился с другим преподавателем — Клодом Леви-Строссом (1908–2009), родоначальником структурализма. От Леви-Стросса Бродель познал то, что такое структура и, вместе с тем, испытал непреодолимое желание придать вневременным структурам историческое измерение.

Возвращаясь из Бразилии, Бродель оказался на одном корабле с Февром, и, проведя вместе три недели, два историка подружились. Февр начал поддерживать Броделя, продвигать его, и вместе с тем сместил в духе «Анналов» проблематику его диссертации. Почему Филипп II и Средиземноморье, а не Средиземноморье и Филипп II? Ведь очевидно, что Средиземноморье больше и интересней Филиппа? Бродель принял веру «Анналов» и начал откровенно тяготиться политической историей — его теперь привлекают география, история экономики и торговли, социальные и цивилизационные конфликты.

Годы войны Бродель «отсиделся» в плену. Он был офицером-артиллеристом и попал в руки врага, но конвенции в отношении французских военнопленных немцы соблюдали весьма педантично (заслуга тут была не столько в немецкой порядочности, сколько в вишистском режиме маршала Петэна, сумевшего до определенного момента добиться сносного обращения Гитлера с французами). В результате судьба Броделя сложилась более патриотично, чем у Февра, находившегося в оккупации с постоянным балансированием на грани коллаборационизма, и не так трагично, как у расстрелянного Блока.

Бродель пользовался обширной лагерной библиотекой, читал товарищам по плену лекции по истории, иногда конфликтовал с немецким начальством (и даже был переведен в лагерь строгого режима, где, впрочем, его возможности работать никак не были ограничены). Он писал свою огромную диссертацию, по памяти пользуясь сотнями найденных им ранее документов. За вторую половину 1940 года он написал 1600 страниц, отсылая их в Париж Февру, после чего переделал диссертацию еще дважды.

Назвать это сверхъестественным научным достижением невозможно — Лев Гумилев написал историю кочевников Центральной Азии, легшую в основу цикла его монографий о гуннах, тюрках и хазарах, в советском лагере, несравнимо худшем по условиям. Но несомненно, что Бродель проявил огромное упорство и феноменальную память. А главное — сумел собрать свою панораму Средиземноморья XVI века в грандиозное целое.

V

Диссертация «Средиземное море и Средиземноморский мир в эпоху Филиппа II», защищенная в 1947 году в Сорбонне и выпущенная монографией за счет автора, обречена была стать классическим трудом. Именно с Броделя школа «Анналов» начала приобретать всемирную славу — до того момента «анналисты» выпускали отличные, концептуально интересные, глубокие работы. Но, в общем-то, такие же, как у всех. Из стен школы не вышло ничего сравнимого с шедеврами Бурк-хардта, Хейзинги, Зомбарта, непревзойденным оставался Пиренн. Методология была, но могла ли она порождать историографические шедевры?

«Средиземноморье» Броделя стало именно таким шедевром, оправдывавшим совершенную Блоком и Февром научную революцию и подтверждавшим верность их учения. Работа была грандиозной, многоплановой, филигранной на всех уровнях — от архивных деталей до сложных объяснительных конструкций в области исторической географии, экономики, теории цивилизаций.

Бродель отнесся к февровской идее тотальной истории со здоровым реализмом — он понимает, что нельзя написать все обо всем, а потому подходит к своей задаче как художник — кладет мазки фактов, цитат, зарисовок и примеров так, чтобы в частном было видно целое. Здесь рождается тот стиль Броделя, который от книги к книге совершенствуется. Он оказывается великолепным историческим пейзажистом — над его Средиземноморьем дует ласковый ветерок, внезапно сменяющийся африканским суховеем, слышен свист бичей надсмотрщиков над гребцами и дружный плеск весел, приводимых в движение невольниками, блеют отары овец, перегоняемых на горные пастбища и обратно, на востоке Великого Моря слышны крики муэдзинов, а на Западе звенят колокола готических соборов. Тысячи деталей складываются, создают образ целого.

Бродель воплотил тот замысел глобальной истории, который был намечен Пиренном в «Магомете и Карле Великом», и накрепко привязал его к географии, о чем вслед за основателем французской «антропогеографии» Видаль де ля Блашем мечтал Люсьен Февр. Целый том Бродель посвящает характеристике той сцены, на которой разворачивается история — море, острова, побережья, горы, борьба атлантической и сахарской климатических тенденций, недостаток биоресурсов Средиземного моря, архаичные техники мореплавания вдоль берега. Абстрактное Средиземноморье наполняется плотью и кровью, в воплощение завета Марка Блока, что историк не должен забывать: крестьяне пашут плугом по унавоженным полям, а не картуляриями по хартиям.

Этот мир четко разделен по линии Тунис-Сици-лия на Запад и Восток, хотя есть еще и домашнее озеро Венеции, уютная Адриатика, возмущаемая, однако,