Восток и Запад после Империи - Егор Станиславович Холмогоров

Бродель показывает, насколько трудно и туго шло завоевание Западом этого преимущества, насколько неподатливой оказалась традиционная структура торговых связей на Средиземном море. Настоящий детектив — история торговли перцем. Бродель не оставляет камня на камне от распространенного заблуждения обывателя, что османы перекрыли традиционные каналы поставки пряностей в Европу и это побудило португальцев открыть Индию, после чего монополия Венеции, единственной сохранившей торговлю в Леванте, была подорвана, и настало время прямой океанской торговли.

На деле португальский перец из Индии не мог вытеснить левантийский из Венеции и не всегда выдерживал сравнение по качеству и цене. Распродавать его запасы приходилось долго и трудно, привлекая влиятельнейшие торговые дома Европы. Левантийская торговля сохраняет свою важность, и именно поэтому в Средиземноморье продолжает биться сердце европейской торговли.

Атлантика постепенно наступает на Средиземноморье, но не через португальские пряности, а через голландские и английские парусники. Приспособленные для плавания в суровых северных морях, они оказываются настоящим прорывом для внутреннего моря. Они могут плавать, не держась берега — и постепенно гости с севера в обличье ли пиратов, купцов или фрахтовщиков, овладевают Средиземноморьем.

Во втором томе работы во всю мощь показывает себя Бродель, каким его знает большинство читателей сегодня — как историк экономической жизни. Скачут кривые экономических конъюнктур, снуют туда-сюда торговые галеры и парусники. Деньги, которых вечно не хватает государям, пытаются выстроить баланс между африканским золотом, приходящим из глубины континента, и серебром Америки. Создаваемое этим серебром напряжение вызывает знаменитую революцию цен — и все-таки его не хватает. К XVII веку Средиземноморье подходит с фальшивыми деньгами и распространением медной монеты. Восток буквально высасывает деньги Запада, которому нечего больше предложить взамен на манящие пряности и шелка.

Третий том исследования, где Бродель в традициях событийной истории рассказывает о войнах и дипломатических интригах эпохи Филиппа II, оказался в положении пасынка — Бродель сперва не хотел даже его публиковать.

Разрозненные характеристики действующих лиц, обстоятельств, военных столкновений, дипломатических миссий, не отличаются тем литературным мастерством, которое присуще было великим историкам XIX века. Их дар — создавать из исторических героев литературных персонажей и вести их в художественной логике, отсекая все лишнее. Бродель ничего отсекать не хочет, поэтому его герои — Карл V и Филипп II, кардинал Гранвелла, Дон Хуан Австрийский постоянно спотыкаются и буксуют, у них все время что-то не получается: большие расстояния, безденежье и организационный хаос играют против них.

Оборона Мальты — не столько успех рыцарей и испанцев, сколько организационный провал турок, который они вскоре компенсируют, воспользовавшись ошибками венецианцев и испанцев и захватив Крит. Бродель далек от обычно присущей историкам-рассказчикам демонизации адмирала-генуэзца Андреа Дориа, который якобы осознанно вредил вековечным врагам — венецианцам. Соображения сохранения флота, экономии денег и другие обстоятельства непреодолимой силы работали тут гораздо больше, чем злая воля.

Удивительно скорее то, что битва при Лепанто, центральное событие эпохи, вообще произошла, что турецким галерам (большинство их «населения» составляли принявшие ислам, а то и сохранившие христианство греки) вообще удалось встретиться с испанско-венецианско-папским флотом, что дон Хуан проигнорировал инструкции Филиппа, требующие осторожности, что сражение состоялось, а артиллерия и аркебузы христиан показали превосходство над турецкими луками.

Бродель оспаривает распространенное мнение, что победа при Лепанто не имела никаких последствий — запущенная на полстолетие ранее братьями Барбаросса (кстати, тоже этническими греками) турецкая морская экспансия была остановлена, османы лишились самого ценного ресурса этой войны — опытных моряков, ставших пленными на христианских галерах. Вместо морской войны османы должны были сосредоточиться на сухопутных фронтах против Австрии и особенно Персии. Война ушла из Средиземноморья, и венецианцы получили возможность спокойно торговать.

Бродель относится без всякого осуждения и враждебности к персонажам, традиционно изображаемым в мировой историографии однотонной черной краской, прежде всего это касается «эпонима» книги — Филиппа II. «Мудрый король» в испанской традиции, фанатичный инквизитор, потерпевший позорное поражение с Непобедимой Армадой в традиции североевропейской. Образ, созданный Броделем, оказался очень консервативным и дружелюбным, лишенным всяких черт «прогрессизма». Если за что он и упрекнет короля, так не за инквизицию или расправу с мусульманами-морисками, а за то, что он не перенес столицу в присоединенный Лиссабон и не превратил Испанию в океанскую империю. Оставшись в глубине Кастилии, Филипп погубил испанские исторические шансы.

Самое необычное в этом томе — настойчиво звучащий мотив судьбы. Такое ощущение, что Бродель охотно перечитывал в лагере любимого им (и ненавидимого Февром) Шпенглера. «Человеком судьбы» предстает, к примеру, Дон Хуан, решившийся переломить инерцию вещей, руководствоваться не целесообразностью, а честью, оправдать ожидания Венеции и папы, решившихся вступить с Испанией в коалицию в защиту креста.

Дон Хуан оказывается историческим героем в броделевском понимании. В более поздних книгах, сосредоточившись на структурах, Бродель почти не будет писать об индивидах, и «Средиземноморье» дает уникальный шанс узнать, что же он думал на сей счет.

Исторический герой — это тот, кто осознает всю степень своей скованности обстоятельствами, всю косную мощь старинных институтов, недвижных структур, груза ошибок и дефицитов. Свобода героя подобна свободе человека на необитаемом острове. У него есть шанс всего на один-два удара, но лишь от него зависит, нанесет ли он их, суммировав свой вклад с направлением движения больших временных длительностей. Если ход этой долгой истории и ход героя совпадут, он совершит нечто великое. И напротив, борьба против глубинных течений истории для Броделя всегда безнадежна.

VI

«Средиземноморье» поставило Броделя во главе школы «Анналов» еще при жизни Февра. Он был теперь самым выдающимся и результативным представителем направления, настоящим живым классиком. Характер Броделя стал предметом легенд — властный, язвительный, одновременно барственный и требовательный, нетерпимый, безграничный в приязни и неприязни. Его стиль был настоящим «деспотизмом сердца», что в эгалитарно-либеральном обществе воспринималось с восторгом отнюдь не всеми.

В результате авторитетный и авторитарный ученый практически не имел учеников — французская историческая наука следующего поколения, в том числе и примыкавшая к школе «Анналов», была укомплектована преимущественно учениками Эрнеста Лабрусса (1895–1988), марксиста, специалиста по экономической истории, прежде всего истории цен.

«Птенцами гнезда Лабрусса» были Пьер Шоню, Жорж Дюби, Эммануэль Ле Руа Ладюри и другие будущие звезды французской науки. Впрочем, в известном смысле Бродель и Лабрусс, при всей регулярности их взаимных иронических выпадов, составляли, по сути, единого исторического Тяни-Толкая. Вклад Лабрусса в формирование броделевской парадигмы «длительной временной протяженности» ничуть не меньший, чем самого Броделя. Впрочем, идеи обоих восходят к французскому экономисту Франсуа Симиану (1873–1935).

Зато совершенно не сложились отношения Броделя с Робером Мандру (1921–1984), еще одним научным фаворитом Февра в