Опрокинутый тыл - Генрих Христофорович Эйхе

В дни мятежа подпольные контрреволюционные организации выступили в ряде городов (Новониколаевск, Томск, Красноярск, Барнаул и др.). О выступлениях их в это же время на селе сведений почти нет. Мы говорим об этом для того, чтобы подчеркнуть, что возглавлявшие восстание контрреволюционные организации, в том числе эсеры и меньшевики, заслуживающей внимания силы на селе в Сибири не имели. Были, конечно, волости, где кулаки создали свои вооруженные отряды и с приближением чехов и белых свергали Советы, но таких фактов отмечено мало. Безусловно и бесспорно следует признать, что отдельные враждебные Советам выступления крестьян нигде в это время не вылились в массовые восстания, как это имело место по всей Сибири, когда у власти стояли белые.

Вот почему общий вывод состоит в том, что в свержении Советов в Сибири в мае – июле 1918 г. ни кулачество, ни середняк активной роли не сыграли. Во-первых, потому, что в первый период мятежа основные военные действия ограничивались борьбой за города и железные дороги и закончились быстро, не успев даже распространиться на сельские районы и вовлечь в борьбу широкие массы крестьянства. Во-вторых, потому, что кулачество не было организовано и вообще подготовлено к участию в боях с советскими гарнизонами в городах и на железной дороге. Было бы абсурдно считать, что середняк должен был по собственной инициативе организоваться и выступить против интервентов и белых в защиту Советов в то время, как твердая продовольственная политика последних, затрагивая хозяйственные интересы середняка, вызывала его недовольство и недоверие.

Здесь главенствовала другая историческая закономерность: в политической (как и вооруженной) борьбе успех класса зависит от наличия у него политической партии, от активности и организованности последней. Такой партии в то время у основной массы сибирского крестьянства (середняка) не было. Его собственный небольшой тогда еще политический опыт толкал его на занятие выжидательной позиции в развертывавшейся между двумя основными противниками – пролетариатом и буржуазией – борьбе.

Боевое расписание белогвардейских войск, их дислокация и оперативные сводки позволяют констатировать: а) малочисленность сил белых и их крайнюю разбросанность; б) наступление (после первых успехов) некоторого затишья, характеризующегося отсутствием карательных экспедиций и вообще военных действий в Сибири. Понесшие тяжелые потери, партийные, советские руководящие органы еще не восстановились в условиях подполья, и потребовалось немало времени на организацию повстанческих и партизанских центров под руководством подпольных большевистских организаций.[265]

Перечисляя основные общественно-политические уклады, имеющиеся налицо в России в то время, В.И. Ленин указывал, что «в мелкокрестьянской стране преобладает и не может не преобладать мелкобуржуазная стихия; большинство, и громадное большинство, земледельцев – мелкие товарные производители».[266]

Зажиточное сибирское крестьянство отлично еще помнило, как все предшествующие новой омской власти и сменявшие друг друга (начиная с февраля 1917 г.) правительства России, каждое по-своему и не спрашивая его, усиленно занимались его, крестьянина, «священной собственностью» – его хлебом. Хлеборазверстка и твердые цены – эти новые в жизни крестьянина понятия и слова крепко засели в его голове как проклятое наследие последних, военных лет царствования Николая II[267]. Пришедшее к власти в феврале 1917 г. буржуазное правительство сразу же создало общегосударственный продовольственный комитет (с аппаратом на местах вплоть до волости), а 25 марта 1917 г. был издан закон о хлебной монополии, предусматривавший сдачу хлеба по твердым ценам. Фактически закон этот остался на бумаге по ряду причин. С установлением власти Советов в октябре 1917 г. вопрос был уже не в цене на заготавливаемый государством хлеб, как это было во времена керенщины. Оказывая отчаянное сопротивление объявленной Советами хлебной монополии, основной держатель хлебных излишков – кулачество – ставило себе по науськиванию эсеров задачей вынудить Советы отказаться от проведения социалистических мероприятий, задушить революционный народ костлявой рукой голода. «Кажется, – писал В.И. Ленин, – что это борьба только за хлеб; на самом деле это – борьба за социализм».[268]

Отменив введенную Советами хлебную монополию и разрешая вольную продажу хлеба, эсеро-меньшевистское омское правительство рассчитывало этим путем привлечь на свою сторону основную массу сибирского крестьянства. В основе решения лежали не заботы о крестьянстве, а чисто политическая контрреволюционная авантюра, рассчитанная исключительно на обман его. Омские главари отлично понимали, что колоссальные товарные запасы хлеба не найдут в Сибири покупателей, а экспортировать его за границу или в голодающие районы Европейской России нет никакой возможности. Идя навстречу требованиям кулачества и разжигая его аппетиты к наживе на спекуляции хлебом, Омск и не надеялся, что ему удастся этим решением закрепить за собою навсегда поддержку всего сибирского крестьянства. [269]Власть не была в состоянии восстановить рыночные условия капиталистического строя: предложение крестьянства на продажу сельхозпродукции росло, а спрос того же крестьянства на предметы первой необходимости (керосин, гвозди, сахар, чай и т. п.) власти удовлетворить не могли.

Но еще задолго до того, как начали давать себя чувствовать противоречия и затруднения в экономике белой Сибири, в дело вступили факторы социально-политического порядка. Бесспорно установленным следует считать, что в Сибири восстания крестьян начались еще до Колчака и до первых рабочих восстаний в городах. Прямыми конкретными поводами восстаний были: призывы новобранцев, взыскание старых податей и введение новых налогов, запрещение порубки леса и т. д. Вопрос, конечно, не в том, называть ли упомянутые действия белой власти причинами или поводом для восстаний. Суть вопроса в том, что все эти меры и действия контрреволюционеров были вынужденными. Без армии не только добиться свержения Советов во всей России, но даже удерживать власть за собою в Сибири невозможно, создать же армию из добровольцев не удается. Следовательно, остается только единственный путь – призывы новобранцев и мобилизация. Против этого выступает большинство крестьян, что приводит к открытой борьбе. Вопрос о том, кто и как осуществлял решения власти, имел, конечно, практически большое значение. И в этом вопросе эсеро-меньшевистским захватчикам другого выбора не было, как повторить коалиционную политику периода керенщины: привлечь к осуществлению своих законов царское офицерство, чиновников и капиталистов.

Если причины – поводы для крестьянских восстаний – были в первый период господства эсеро-меньшевиков везде одни и те же, то в самой борьбе крестьянства ярко еще проявляются разнобой, стихийность, изолированность действий. Было бы неверно пытаться объяснить это явление только распыленностью и малоорганизованностью населения деревень, отсутствием единого плана действий и руководящего центра и тому подобными фактами. Решающее значение имели другие обстоятельства. В белогвардейских документах речь не идет о крестьянстве вообще, о крестьянстве в целом, а постоянно подчеркивается, что очаги крестьянских восстаний были там, где преобладающую массу населения составляли переселенцы-новоселы.

Исследование показывает, что фактически надо говорить о новом содержании старого термина «новоселы», автоматически перенесенного белогвардейцами в новую обстановку. Ведь в ходе Первой мировой войны в Сибири