Другая жизнь Ромы Гончарова 2 - Поток Нейтрино

старом песчаном карьере за корпусами. Внизу, под смотровой площадкой, лежала игрушечная Луна. Россыпи камней, кратеры, склоны разной крутизны и залитая, как каток, площадка спекшегося грунта. По этому хозяйству ползали три машины: легкая тележка-разведчик на сетчатых колесах, восьмиколесная грузовая платформа размером с автомобиль и строительный автомат с ковшом.

— Посмотрите на платформу, — привлек наше внимание человек в халате, и в голосе у него появилась хитринка. — Сейчас мы ей выключим один привод. Ходовой испытатель, дайте отказ третьего левого!

Платформа качнулась и поползла дальше, чуть скособочившись: одно колесо покатилось свободно, а его работу разобрали семь оставшихся приводов.

— Живучесть, — с наслаждением произнес Гриша Шульга. — Как голубь с подбитым крылом — все равно ведь до дома дойдет.

А потом разведчик, бодро взбиравшийся по рыхлому склону, зарылся и встал. Внизу переглянулись люди в халатах. В программе показа этого, судя по всему, не было. Но никто не забегал и не начал оправдываться.

К машине неспешно подошли двое, один раскрыл журнал и стал писать, второй что-то переключил на переносном пульте. Разведчик подал назад, сменил режим и взял склон со второго захода, наискосок.

— Застрял же, — разочарованно протянул белобрысый парень из столичных.

— Затем и полигон, чтобы застревал здесь, а не там, — ответил ему человек в халате. — Там его вытаскивать будет некому.

— Слышь, Ромка, а грузовую-то у нас собирают, в Самаре, — гордо сообщил Захар, протолкавшийся ко мне сквозь спины. — Двигатели наши, заводские. Я на стенде в холле прочитал.

— Будешь внукам рассказывать, что видел ее еще в карьере, — хлопнул Захара по плечу Степан и снова прилип к перилам.

Вот тут меня и проняло. Не колесом и не куполами, а этим спокойным «затем и полигон». Было в этой основательности что-то надежное. Что-то, от чего моя страна в какой-то момент отказалась, сосредоточившись на другом. И мне, инженеру Гончарову, очень захотелось во всем этом принять самое деятельное участие.

На смотровой площадке нас догнал плотный мужчина в костюме, что-то коротко сказал нашему проводнику, и тот, кивнув, повернулся ко мне. Следом, отдуваясь, поднялся по лесенке высокий седой человек с портфелем и встал чуть поодаль, не перебивая.

— Что ж, молодой человек, давайте знакомиться по всей форме, а то нехорошо вышло — я вас знаю, а сам и не представился. Гордеев Николай Тимофеевич, директор этого института. А это Иван Сергеевич, — он кивнул на плотного, — первый проректор Новосибирского политехнического, наш главный поставщик умов.

Я пожал обе руки, лихорадочно соображая. Директор. Я полдня разговаривал с директором Института лунного строительства как с дежурным инженером. Спорил про уплотнения и ни разу не попытался ему понравиться. Спасибо халату без таблички. Ну и дебафу тоже: я так устал гадать, кто передо мной, что говорил со всеми одинаково.

— Роман Петрович, скажу как есть, — сказал Гордеев. — Прямо, без ярмарочных красивостей, они вам еще надоедят. Оферту вы получите как положено, шестого, в книжку предложений, и до ярмарки подписывать ничего не нужно, да и нельзя. Но знать вам стоит уже сейчас.

— От Политехнического — любая инженерная специальность, стипендия вдвое против обычной и общежитие целевого набора, — подал голос проректор. — Это моя часть.

— А наша — лаборатория с первого курса, восемь оплачиваемых часов в неделю, — подхватил Гордеев. — Две поездки домой в год за счет программы. После выпуска — место здесь. Взамен попросим три года отработки в лунной программе.

— Три года отработки там, где застревают машины? — с улыбкой уточнил я.

— Три года там, где их вытаскивают, — поправил Гордеев.

— Не слушайте его, юноша, — добродушно прогудел высокий, дождавшись паузы. — Мызин, декан факультета специального машиностроения МВТУ имени Баумана. В Новосибирске вам обещают Луну с первого курса. А мы сначала дадим вам сопромат, материалы и машины. Зато когда вы до своей Луны доберетесь, ваша конструкция там не развалится.

— Простите… вы тоже приехали из-за меня? — только и спросил я.

— Мы приезжаем из-за любого, кто способен поспорить с профессором Кологривовым и остаться живым, — усмехнулся Мызин. — Об этом разговоре, чтоб вы знали, уже наслышаны все шесть десятков вузов этой ярмарки.

Кологривов — его я определял по вязаному жилету — весь день держался в стороне, при московской делегации, и в мою сторону не смотрел. Уже перед автобусами он все-таки подошел сам, заложив руки за спину.

— Не трудитесь извиняться, Роман Петрович. Мне уже объяснили — ваша спутница, кажется, — что вы сегодня сам не свой и никого не узнаете. Переволновались, надо полагать. — Судя по голосу, объяснению этому он верил не до конца.

Кира, больше некому. Значит, она успела сходить к обиженному профессору и все ему рассказать, не поставив меня в известность.

— Пожалуй, мне лучше объяснить, зачем я подходил, — продолжил Кологривов. — Вы называете себя инженером… не вслух, так по складу. Но инженер, умеющий строить и не умеющий доказывать, всю жизнь исправляет чужие решения. Доказывать учат у нас, в Московском университете. Подумайте об этом. Это все.

И ушел, не дожидаясь ответа. Предложением это даже не было, а зацепило сильнее всех сегодняшних обещаний.

Интерлюдия 3

Павел Кологривов

Чужие ошибки Кологривов прощал легко, а вот со своими смириться не мог.

К Роману Гончарову у ресторана он подходил порадоваться и поддержать. Парень отличался нестандартным мышлением, а именно это Кологривов особенно ценил в своих студентах.

Последняя задача сегодняшней конкурсной, по утверждению проверяющих, скосила половину участников, и спросить о ней Гончарова он решил еще за обедом, пока члены делегации доедали пельмени в горшочках. Ему было интересно, как парень справился с заковыристым заданием. Однако тот сделал вид, что его не узнал!

Дальше Кологривов, к стыду своему, повел себя не как профессор, а как студент-первокурсник. Едко бросил фразу о том, что кое-кто зазвездился, после чего развернулся и ушел к головному автобусу. Вертящийся на языке вопрос он так и не задал, а после до конца экскурсии ходил при московской делегации, не глядя в сторону приазовских. Видел он при этом, разумеется, все.

А ведь двумя днями раньше он считал этого не по годам зрелого парня своим лучшим собеседником за всю новосибирскую командировку. Спорную работу ему принесли, когда проверяющие разошлись во мнениях. Полагалось пробежать ее глазами и высказаться, а он очнулся, когда поля закончились и писать пришлось поперек собственных пометок.

Сколько лет он читал чужие сочинения, распознавая вундеркиндов и жуликов уже на первой странице, но этого не мог раскусить до последней строки. Парень читал повесть глазами, а не тем местом, которым читает большинство, и потому сделал свои выводы.