Другая жизнь Ромы Гончарова 2 - Поток Нейтрино

— Слышу, Миш, — засмеялась Аня Лемешко.

— Тебя, Гридин, весь Новосибирск слышит, — съехидничал Дима Ковальчук.

— Я фигею, дорогая редакция! — присвистнул Яша Кац. — Три работы — три сотни, Ромка! Ни одного балла пока не отдал! Ну и где все те, кто сомневался?

— Где они? — набычился Арам Мкртчян. — Дайте я им в рожу плюну!

Когда сам добрался до доски, я увидел, что максимум набрали не только мы с Осокиным, но и еще несколько человек, включая Вяземского и, между прочим, Диму Юсупова. Значит, отрыв между нами с Костей остался прежним, три балла, и завтра эта гонка продолжится на математике.

— А я говорил! — просиял Гридин так, будто взял сотню лично. — Помнишь, Ром, что я утром говорил? День какой — фи-зи-ка!

— Помню, Миш. А ведь чуть не пролетел я сегодня с этой сотней, — ответил я. — Дал маху на той задачке за восемь баллов.

От столичных к доске подошел сам Вяземский. Он нашел свою строку, потом мою, пожал плечами и хмыкнул. Лицо его оставалось равнодушным.

— Хорошая была задача, Гончаров, — обронил он, проходя мимо. — Нам ее разбирали в летней школе. Похожую.

— Хорошая, — согласился я. — Мне тоже понравилась.

Он задержался на полшага, глянул на меня еще раз и ушел к своим. А я смотрел ему вслед и злорадствовать не мог по той простой причине, что Костя за свою летнюю школу платил не вкусом или распознаванием лиц, а честно учился и тренировался.

Вадим Осокин долго смотрел на свой результат в листах, и я в кои-то веки увидел, как этот сухарь улыбается во весь рот, от уха до уха.

— Вот теперь скажу, народ! — выдал он обещанное утром. — Я! Своим днем! Доволен!

— Ура! — закричал Гриша Шульга.

— Ур-ра! — поддержали его остальные приазовские. Все взяли свои баллы, и была в этом и заслуга нашего репетитора Осокина.

После ужина корпус жил обычной жизнью, выкрадывая мгновения до отбоя на то, кому что дорого. Кто-то готовился к математике, кто-то активно общался с новыми друзьями, а кто-то разбился на парочки и вовсю отдавался тому, чем во все времена охотно занимались половозрелые молодые люди. Например, играл в волейбол или шахматы.

А в нашей с Мишей комнате сидел гость.

Дима Юсупов пришел, как днем и договаривались, и теперь корпел над листом. Перерисовать схему Миша ему так и не дал, так что Юсупов вычерчивал приемник заново, с Мишиных слов, задавая по три вопроса про каждый узел. Паяльник он, при всей отцовской аппаратуре на полкомнаты, толком в руках не держал, но нужно отдать должное Гридину, тот не насмехался и помогал советами.

А я оставил их за этим делом и спустился в холл первого этажа. У телефонных кабин, как всегда после ужина, собралась толпа, и я переминался с ноги на ногу, пока не подошла моя очередь.

— Квартира Гончаровых, — солидно ответили в трубке, и я узнал Таську. Которая, едва только услышала мой голос, тут же сорвалась на визг: — Ромка! Мам! Пап! Ма-ам! Па-а-а-ап! Это Ромка!

— Тише ты, оглушишь, — засмеялся я, а в трубке уже дышала мать.

— Ромка, сыночек, ну наконец-то! Мы же тебя видели! — дрожал и звенел разом ее голос. — По телевизору! Как тебя сама княжна на сцену вызывала! Соседи все приходили, тетя Катя приходила, все видели! Она тебе что сказала-то, княжна? По телевизору не все слышно было!

— Сказала, чтобы я не смущался и что надолго меня не задержит, — ответил я. — Ну, я и не смущался, мам. Почти.

— Господи… — то ли засмеялась, то ли всхлипнула мать. — Сыночка моего — княжна… — И без перехода засуетилась: — Ешь-то ты там хорошо? Не голодный?

— Мам, нас сегодня в ресторане кормили и на луноходы возили. Ну хоть сейчас веришь?

— Верю, — сказала мать так, что у меня защипало в носу. — Теперь уже во все верю, Ромка.

Потом трубку снова отвоевала Таська, затараторив:

— Сколько работ осталось? Какая завтра? Задачи там трудные? А правда, что награждать приедет сам государь?

Последнее она выдала свистящим шепотом, чтобы не слышала мать.

— Осталось две, Тась: завтра математика, потом химия, — успел вставить я. — А про государя сама увидишь. По телевизору.

— Я всем говорю, что ты выиграешь, Ромка. Ты уж смотри не подведи меня.

Потом далекий отцовский голос сказал где-то там, в нашей кухне: «Дай сюда», — после чего обратился уже ко мне:

— Ну, как ты там, Ром? По делу только.

— По делу — иду первым, пап, без единого потерянного балла. Осталось два дня. И еще… — Я запнулся, но все-таки сказал: — Видел сегодня место, где хочу работать. Настоящее. Там и краны есть, пап. Башенные.

Отец помолчал. Слышно было, как дома, за полстраны отсюда, бормочет телевизор.

— Значит, не зря поехал, — сказал он наконец. — Делай свое, сынок, а остальное само приложится.

Три минуты кончились, и дежурная с журналом постучала в стекло. Я попрощался, повесил трубку, уступил кабину следующему и вышел на крыльцо.

Над студгородком стояла теплая ночь. У соседнего корпуса никак не могла разойтись чья-то компания — девичий смех то затихал, то вспыхивал снова, — а где-то на юге, за черным лесом, лежал институт, в котором для меня уже держали место и требовались токари шестого разряда.

А во дворе, под тополями, наши уже устроились по-хозяйски: сдвинули две скамейки, Оксана развернула кулек с бесконечными семечками, а Гриша Шульга, стоя перед всеми, изображал утреннего инструктора:

— Порядок прежний! Вопросы? Нет вопросов! У вас одна минута, чтобы привести мысли в порядок!

— Ой, не могу, — простонала от смеха Аня. — Гриш, а теперь экскурсовода давай! Про колею!

Гриша набрал воздуху, поднял воображаемую указку и повел ею по двору:

— Запомните это место, ребята. Все, что вы увидите дальше, начинается отсюда. Колея ждет нас без малого тридцать лет. — Он ткнул указкой в сторону корпуса. — А койка ждет уже сегодня. Вот к ней и пойдем!

Все на скамейках легли от хохота, а Кац еще и захлопал. Пересмешник из Гриши был так себе, но после трех напряженных дней подряд нам многого не требовалось.

Тут Оксана заметила меня на крыльце и замахала рукой:

— Ромка, сюда! Иди к нам, а то все пропустишь!

Я спустился и втиснулся между Кацем и Гришей. Семечки шли по кругу, разговор скакал с луноходов на пельмени в горшочках и обратно, и никто никуда не спешил. Про математику я даже заикаться не стал: формулы, которые собирался гонять перед сном, подождут, такой вечер выпадает раз в жизни, он не повторится. Дима Ковальчук, не