Другая жизнь Ромы Гончарова 2 - Поток Нейтрино

— Гончаров, вовремя ты, — сказал он, поймав мой взгляд. — Тащи свою гитару, доиграем, что в поезде не успели. Одному-то несподручно.

— И правда, Ром, сходи, — поддержала Оксана. — Чего ей под койкой пылиться.

Гитару я вез через всю страну, так ни разу и не расчехлив. А пора бы.

— Схожу, — согласился я, поднимаясь. — Ждите, я быстро.

— Я с тобой, — встала следом Лена Пападаки. — Мне все равно наверх, забыла кое-что в комнате.

У корпуса нас нагнала Кира.

— Погодите, я с вами, — сказала она, поравнявшись. — За кофтой, а то от реки уже тянет.

По дороге Лена выпытывала, давно ли играю, кто меня учил и почему тогда, в поезде, я сперва отпирался. Отвечал я уклончиво, потому что многого об этой жизни не знал и сам. Кира шла рядом и помалкивала, но на очередном моем ответе выразительно хмыкнула.

У площадки третьего этажа я свернул к своему коридору. И Лена, будто так и надо, пошла прямо за мной.

— Нам выше, — напомнила ей Кира.

— Знаю, — беспечно отозвалась Лена и прислонилась к перилам. — Я передумала. Ты иди, а я тут Рому подожду.

Кира перевела взгляд с нее на меня. Губы у нее дрогнули, но говорить она ничего не стала. Еще днем, у автобусов, я бы этого не разглядел, а теперь видел отчетливо.

— Ну да, конечно, — бросила она и пошла наверх, перескакивая через ступеньку.

В комнате Миша с Юсуповым сидели над уже порядком исчерченным листом, и Юсупов как раз выяснял, зачем в схеме нужен какой-то конденсатор.

Я вытащил из-под койки чехол, и Гридин сразу все понял.

— О, концерт! — обрадовался Миша. — Дим, бросай карандаш, конденсатор до утра потерпит. Такое пропустить нельзя.

— Согласен, — легко отозвался Юсупов, откладывая карандаш. — Погода шепчет.

Лена дождалась нас на площадке, и во двор мы вышли вчетвером.

А на скамейках уже развернулось концертное шоу. Ковальчук нас ждать не стал и вел протяжную станичную — как обычно, про степь и дальнюю дорогу. Народу явно прибавилось — подошли самарские с Захаром, подтянулись уральцы, Степан с Витьком, а двое ребят из кавказской делегации отбивали ритм ладонями по скамейке, да так ловко, что песня только выигрывала. Арам, послушав, присоединился и стал бить в такт на низах, так что лавка загудела.

Я расчехлил гитару, подтянул ослабленные перед поездом струны, поймал тональность и вступил вторым голосом. Ковальчук заулыбался и одобрительно кивнул. Перебор с подцепом он сам показал мне еще в поезде, так что песню мы вели на пару — он запевал, я подпирал снизу, а на проигрышах играли по очереди.

— Вот это дело, Ром, — сказал он между куплетами, не переставая играть. — А то в поезде отказывался. Вдвоем-то оно лучше, скажи?

Станичных песен он знал, по-моему, штук сто, и после третьей я просто отложил гитару и принялся грызть семечки вместе со всеми. Из окна первого этажа выглянула дежурная, посмотрела на нас и, ничего не сказав, скрылась. В холле работал телевизор, только сегодня его никто не слушал.

Немного погодя с пятого этажа спустились наши заметно прихорошившиеся девушки: Люда Крамаренко, Альфия Галиева, за ними остальные — и среди них Кира. Села она на дальнюю скамейку, рядом с Осокиным, и они о чем-то тихо переговаривались, посмеиваясь. Кольнуло. Несильно, но кольнуло, совсем как днем за ухой. Но я велел себе смотреть куда угодно, только не туда.

Между песнями не расходились, а перемешивались.

Захар выспрашивал у Ковальчука, как ставить пальцы на хитром переборе, и тот, сунув самарцу свою гитару, терпеливо водил его руку по грифу. Степан божился, что у них на Урале поют не хуже, только протяжнее, и, чтобы не быть голословным, затянул свою — сперва наши давились смехом, уж больно заунывно выходило, а потом незаметно заслушались, и заканчивал он ее уже при полной тишине, Оксана под конец даже заахала.

Кавказские ребята в ответ показали свою, быструю, с хлопками, и полдвора тут же принялось разучивать ритм, сбиваясь и хохоча. Первой в такт попала Альфия — кавказцы одобрительно зацокали и дальше все равнялись уже на нее. Соболевский расспрашивал ребят, о чем поется, а получив ответ, потребовал перевести еще и припев. Кто-то принес из холла графин с водой и стаканы. Аня с двумя уральскими девчонками обсуждала завтрашнюю математику, но легко, без дрожи в голосе. Гриша активно зазывал уральцев после подтверждения к себе в станицу — купаться в море, а те в ответ приглашали его в горы и всерьез утверждали, что там, где вода холоднее, она лучше — чище и полезнее. И впервые за эти дни никто вокруг не говорил про баллы и экзамены.

Потом у края скамеек возник Боря Долгоруков — якобы разыскивал Юсупова по важному делу. Тот нашелся сразу, а вот дело — нет, но Боря почему-то остался. Чуть погодя к тополю неспешно подошел и Вяземский, сунув руки в карманы. Никто на них внимания не обращал, и это, похоже, устраивало обоих.

— Ромка, а теперь нашу! — вспомнила Оксана. — Про студентов! У меня и слова записаны, если кто забыл!

Слова, как выяснилось, не забыл никто. Я взял первые аккорды, и все, кто ехал со мной в вагоне, подхватили со второй строчки, так что мне осталось только играть. «Вот я и студент, ура!» — орали уже все вместе, со словами и без, и Захар дирижировал веткой. Следом Гриша потребовал сбацать про свежесть без сахара, и ее запели так же дружно.

Хорошо было. Не как на концерте, а как на кухне у старых друзей, когда песня не выступление, а продолжение разговора. У нас такие вечера называли квартирниками, только квартиры тут не было — но ведь имелся двор, тополя да четыре сотни окон вокруг.

— А спойте что-нибудь из «Пятого океана»! — попросила вдруг курносая девчонка из уральских. — Лучше последнюю, которую все сейчас поют.

— Ой, давай-давай! — подхватили девчонки с пятого.

— Давай, Гончаров! — поддержал и Захар.

Я усмехнулся про себя. Месяц назад, на Косе, я подбирал этот главный хит лета на ходу, со слуха и с тетрадки одной знакомой девчонки. Зато после того костра песня въелась в память намертво.

Ее не надо было ни запевать, ни вести. Я только тронул вступление, а ребята уже запели сами, потому что хит знала вся страна, от станицы до столицы. Пели уральцы, пели самарские, пел Юсупов и даже Кира на дальней скамейке.

А пока они пели, я все вглядывался в лица. Не