Другая жизнь Ромы Гончарова 2 - Поток Нейтрино

Дорога к воде уходила вниз широким проспектом, мимо спортивного комплекса и общежитий и дальше между сосен. Жара спала, от стволов тянуло теплой смолой. Сто лет я не держал в руках удочку. А она все та же: телескопичка, поплавок, грузило, крючок, даже вес знакомый. Мышечная память уже предвкушала заброс и подсечку.

— Главное — прикормить, — вещал по дороге Гриша. — Дед говорит: сперва прикорми, потом лови. Окунь, правда, на хлеб не пойдет, окуню червя подавай…

— Ты глянь, — перебил его Миша и кивнул вправо.

Недалеко от дороги, у спортивного комплекса, лежал открытый корт с высокой сеткой ограды. На корте были двое. Борю Долгорукова мы знали хорошо, а вот девушку из столичной свиты — только в лицо: тихая, она всегда держалась с краю и в насмешках не участвовала. Как ее зовут, я понятия не имел.

Сейчас эта скромная девушка в короткой спортивной юбке и тенниске стояла на задней линии, собранная и упругая, и методично гоняла длинного Борю от угла к углу. Парень махал ракеткой будто огрызался — размашисто и зло, на силу. Пока мы подходили, девушка поставленным движением сыграла ему в противоход, и Боря, дернувшись обратно, зацепил только воздух.

— Гейм, — ровно сказала она.

Долгоруков что-то процедил и раздраженно отбил мяч в ограду. Ракетка у него, кстати, была настоящая, теннисная, а не та бадминтонная, с которой он был в первую встречу.

Мы невольно притормозили, глядя на игру.

— Долго стоять будем? — вполголоса спросил Ковальчук. — До воды еще полчаса топать.

Но уйти тихо нам не дали.

— О! — Боря увидел нас, и его скучливое лицо ожило на глазах. — Нин, ты посмотри, какая процессия. — Он повернулся к нам. — Парни, в теннис играют ракетками, а не палками, вы хоть в курсе?

Нина, значит. Ну, хоть познакомились, спасибо Боре.

— Это не палки, а удочки, — повелся на провокацию Гриша. — И мы идем рыбачить!

— Ах у-удочки! — поцокал языком Боря. — Еще и целых четыре! Ну, теперь понятно. Приазовск идет покорять лужу.

— Обское море, — поправил Гриша.

— Мо-ре, — повторил Боря, наслаждаясь. — Ну конечно. У них дома море, и тут им море. Вот скажи мне, станичный: чему вас там вообще учат, кроме как палками в воду тыкать?

— Получше, чем тебя, учат, — набычился Гриша.

— Да ну? А играть, — Боря крутанул ракетку на ладони, — умеешь? Или у вас теннис только по телевизору показывают, между надоями?

— Захочу — научусь. Дело нехитрое, мячик через сетку перекидывать. Ребячество!

Вот этого говорить не стоило. У Бори блеснули глаза.

— Нехитрое! Нет, вы слышали? — Он примерился и ткнул ракеткой в сторону Гришиного плеча. — Тогда так, рыбак. Я подаю, ты принимаешь. Возьмешь у меня хотя бы очко — я перед всей вашей делегацией извинюсь: красиво и громко, идет? За все сразу извинюсь: и за станицу, и за деревню, и за все прочее. А не возьмешь — удочка твоя станет моей. Идет?

— Идет! — выпалил Гриша раньше, чем я успел открыть рот. — Да чего там очко! Этот твой, как его… гейм! Весь гейм у тебя возьму!

— Гейм так гейм, — покладисто согласился Боря, и от его ласкового голоса мне стало нехорошо.

— Стой, Гриш, — резко сказал я, взяв его за плечо. — Удочка не твоя, а ставят только свое. Ты за нее поручился, а не купил.

— Поздно, Гончаров, — с удовольствием сказал Боря. — Слово сказано, свидетелей вон сколько.

— Ром, да не потеряю я ее! — даже обиделся Гриша. — Что я, очка у него не возьму? Тут любой дурак справится.

Он уже стоял красный, злой, закусившись при девушке и свидетелях, и оттаскивать его силой значило сделать еще хуже. Такое унижение болезненней воспринимается, чем любой проигрыш.

— А играть он чем будет? — спросила вдруг Нина. — Удочкой?

Боря картинно развел руками, а девушка уже протягивала Грише свою ракетку.

— Держи. Только о покрытие не бей и не бросай, пожалуйста. Ракетка рабочая, я ей дорожу.

— Да, спасибо, я аккуратно, — заверил Гриша и взял ракетку так бережно, будто ему доверили хрусталь.

Удочки, банку и пакет с хлебом мы сложили у ограды с нашей стороны.

Проигрался Гришка быстро. Первую подачу не увидел вообще: мяч щелкнул в углу квадрата и ушел в ограду, пока он поднимал ракетку.

— Пятнадцать — ноль, — с удовольствием объявил Боря.

Следующий мяч Гриша тоже пропустил. На третьем дотянулся — обрадовался и заколотил прямо в белую ленту. А на геймболе Боря подал ему под самую ракетку — похоже, нарочно, чтобы растянуть удовольствие. Гриша размахнулся от всей станичной души, зацепил мяч ободом, и тот улетел за ограду, в сосны.

— Гейм, — объявил Боря и поклонился. — Долгоруков.

Гриша стоял посреди корта и молча смотрел на ракетку в своей руке. Жалко его было до невозможности, но пари он заключил сам, вслух и при всех.

— Ракетку верни, — только и сказала Нина.

Гриша отдал ей ракетку, глядя в сторону, и мрачнее тучи поплелся к ограде за удочками. Взял свою и пошел обратно к Долгорукову.

— Забирай свой выигрыш, — буркнул Шульга, отдав удочку.

Боря взял, взвесил в руке, со знанием дела вытянул тонкое верхнее колено — гибкий хлыстик, самый кончик — и, не переставая улыбаться, хрустко переломил его о стойку ограды. Обломки бросил под ноги.

Секунду на корте было очень тихо, только где-то за соснами гудел город.

— Ты что творишь⁈ — аж подбросило от возмущения Мишу Гридина. — Опять⁈ Тебе приемника мало было, теперь за удочки взялся⁈

— Моя вещь, — пожал плечами Боря. — Выиграна при свидетелях, что хочу, то и делаю. Мне она зачем, Гридин? Я, по-твоему, похож на рыбака? Мне ее что, в самолет тащить?

— Она не твоя, — враз осипшим голосом выговорил Гриша. — Она дежурного студента. Чужая она, Боря. Я за нее поручился. Восемь рублей стоит.

На лице Бори на мгновение отразилось сомнение, а потом губы растянула насмешливая улыбка.

— А не надо было ставить чужое, — сказал он, задирая подбородок. — Сам виноват.

— Виноват, — неожиданно согласилась Нина. Она встала между парнями и смотрела на Борю снизу вверх безо всякой робости. — Он виноват, что чужое поставил. А ты-то чего добился? Выиграл — забирай, кто спорит. Но ломать зачем? Чтобы смешно было? Никому не смешно, Боря. Мне за тебя стыдно.

Боря дернул щекой. Похоже, Нинины слова ударили по нему больнее Мишиного крика.

— Стыдно ей, ну надо же, — фыркнул он, вытащил из куртки на скамье кошелек и поднял над головой купюры. — Пятнадцать рублей! Любому из