Криминалист 13 - Алим Онербекович Тыналин

Если он его коснется, то пепел превратится в черную пыль, восстанавливать будет нечего.

Топка была узкая, каминная, в два фута шириной. В ней лежал слой хлопьев толщиной в семь дюймов.

Я лег на паркет перед камином на живот и посветил фонарем сбоку, под острым углом.

Хлопья лежали не однородной массой. Ближе к устью, где тяга шла сильнее, все выгорело до серого цвета.

А в глубине, у задней стенки, где кислорода не хватало, бумага прогорела не полностью. Там сохранились слипшиеся пласты, черные и глянцевые, с ясно различимыми краями листов.

На некоторых из них при боковом свете читались строки.

Это я уже знал, поскольку работал с горелой бумагой. Типографская и машинописная краска содержит углерод и сажу, она отражает свет иначе, чем сама обугленная бумага.

При прямом освещении видно только черное на черном. При косом буквы блестят чуть по-другому, серебристым цветом, текст появляется на листе, как водяной знак.

— Стедмен, — сказал я, не поднимаясь. — Мне нужна ваша лаборатория и три вещи из хозяйственного магазина.

— Какие?

— Пульверизатор для опрыскивания комнатных растений. Бутылка глицерина и десять листов оконного стекла размером девять на двенадцать дюймов.

Стедмен молча записал.

— Зачем вам глицерин?

— Развести с водой один к четырем и опрыскивать пласты с расстояния в фут, туманом, не струей, — сказал я. — Обугленная бумага хрупкая как зола. Глицерин ее чуть размягчает, она перестает рассыпаться от прикосновения. Это старый прием, ему лет тридцать.

Мы работали до половины третьего дня.

Я снимал пласты из топки не руками, а подсовывал под них лист картона и переносил каждый на отдельное стекло. Потом опрыскивал.

Накрывал вторым стеклом сверху, не прижимая, а просто кладя, чтобы зафиксировать чтобы можно было переносить объекты, не роняя их.

Слипшиеся пласты мы разделяли иглой, лист за листом, под лупой на штативе.

За пять часов из топки достали двадцать девять стекол.

Плюс три коробки, которые Такер не успел донести до огня и папки бумаг рассыпанные по ковру.

С коробками вышло проще всего и одновременно хуже. Проще потому что бумага целая. Хуже потому что бумаги там получилось около четырех тысяч листов, все это предстояло изучить.

Фотографировали на месте.

Аппарат я взял свой, «Никон Ф2» на штативе, объектив пятьдесят пять миллиметров с макрокольцом. Каждое стекло снимали дважды, в косом свете от лампы, поставленной под углом градусов в пятнадцать к плоскости листа и второй раз на инфракрасную пленку.

Пленка «Кодак Хай-Спид Инфраред», светофильтр «Ратен-87», полностью исключающий видимый свет. Сажа типографской краски поглощает инфракрасное излучение иначе, чем обугленная целлюлоза. На негативе текст иногда проступает там, где глазом вообще ничего не видно.

Три кадра, три выдержки на две, четыре и восемь секунд. Точной экспозиции для такого материала не существует, никто ее не знает.

Стедмен смотрел на все это молча, потом сказал:

— Я двенадцать лет работаю в бюро по алкоголю и табаку и никогда не видел, чтобы кто-то фотографировал золу.

— Вы никогда и не работали по конторе, где жгли бумагу, — сказал я. — Обычно ее жгут в бочке во дворе. А тут камин, узкий, с плохой тягой. Ему просто не повезло с домом.

К четырем часам дня мы упаковали все двадцать девять стекол.

Каждое проложили ватой в отдельной картонной ячейке, в них поставили в деревянные ящики и застелили поролоном. Опись составили в трех экземплярах, с подписями Стедмена, моей и Гвиди.

В лабораторию Бюро в Вашингтоне я привез ящики в тот же день и мы сразу начали, работу. Отдел документов размещался на цокольном этаже, в помещении без окон, с рядами столов под лампами дневного света и с фотокомнатой в конце коридора.

Старшим по горелым документам работал человек по фамилии Ирвин Кац. Пятидесяти трех лет, тихий, в кардигане поверх рубашки в любую погоду, с манерой разговаривать вслух, когда размышляет.

Он посмотрел на первое стекло минуты три, потом сказал:

— Кто это снимал?

— Я.

— Хорошо снимали. — Он поправил лампу. — Кто клал под стекло?

— Тоже я.

— И не пытались разгладить?

— Нет.

— Вот за это отдельное спасибо, — сказал Кац. — Обычно приносят разглаженный образец. А это уже не тот документ, это просто черный порошок с претензиями.

Из двадцати девяти стекол пригодными к чтению целиком оказались четыре. Частично читаемые всего одиннадцать.

На остальных четырнадцати можно было разобрать от двух до двадцати слов, большинство из этих слов ничего не значили.

Параллельно двое людей Каца читали содержимое трех несожженных коробок, перебирая четыре тысячи двести листов, разложенных по годам.

Основную массу составляла обычная конторская документация. Накладные транспортной фирмы «Кистоун Трансфер», путевые листы, счета за ремонт грузовиков, ведомости на восемь человек штатных работников, аренда складских площадей и платежи за электричество.

Настоящая бухгалтерия, та, что показала бы девятьсот тысяч долларов оборота вместо заявленных двухсот тридцати сгорела либо вообще никогда не хранилась в доме.

Кац подозвал меня и положил на стол под лампу стекло номер семнадцать.

Пласт лежал на нем неровным куском дюймов семь на пять, обугленный до глубокого черного, с рваным краем по нижней стороне, там бумага прогорела насквозь.

Рядом Кац положил фотографию, контактный отпечаток с инфракрасного негатива, увеличенный до восьми на десять.

— Смотрите не на стекло, — сказал он. — Там вы ничего не прочитаете. Смотрите на снимок.

Я взял снимок и повернул к лампе.

На сером фоне проступали буквы, местами четко, а иногда обрывками.

Верхняя часть листа сохранилась лучше всего, она лежала внизу пласта, прижатая другими листами. В левом верхнем углу читалось тиснение шапки, в три строки.

Первая строка выгорела до двух букв. Вторая читалась целиком: «Адвокаты»

На третьей строке:

«1616 Коннектикут-авеню, С.-З., Вашингтон, округ Колумбия»

Я стоял и смотрел на этот снимок, Кац терпеливо ждал.

— Вот что там теперь, — сказал он.

Дальше, ниже шапки, шел машинописный текст. Первые четыре строки уничтожены полностью, там бумага прогорела. С пятой строки читалось вот что:

«…расчетов по договору № 71-К-114 от 3 мая 1971 г. подтверждаем перечисление за июль с.г. в пользу…»

Дальше шел разрыв. Потом:

«…через транзитный счет 7–7142-Н, „Карибьен Трейд Бэнк“, Майами, Флорида…»

Я поставил снимок на стол и сел на табурет. Кац посмотрел на меня.

— Вы знаете этот банк, — утвердительно сказал он.

— Знаю.

Я его знал очень хорошо.

Счет 7–7142-Н я впервые увидел в январе, на банковской распечатке, лежавшей в тонкой серой папке на краю стола Томпсона. Той самой папке с надписью от руки: «Уинстон, Г. несч. случай, 14 янв.». Генри Уинстон, сорок один год, бухгалтер Комитета по переизбранию президента, упал с лестницы