Пепел золотой птицы - Анастасия Александровна Логинова

незаметней… Далеко не сразу Саша сообразила, что с ее появлением и аптекарь, и его клиент тоже отчего-то притихли. А еще, хоть стояла к ним спиной, Саша практически осязала взгляд того клиента на своем затылке. И чувствовала запах его одеколона – легкий, чуть уловимый. Как будто смутно знакомый.

Через стекло аптеки она не разглядывала толком того клиента. Кажется, он был высок ростом, худощав, одет по столичной моде… Ахнув и желая убедиться в догадке, Саша тотчас обернулась.

И сразу встретилась глазами с Кириллом Андреевичем Воробьевым, прежним своим женихом. Изумленным этой нелепой встречей не меньше, чем она сама. Но прежде, чем Саша успела ахнуть снова и спросить, как он здесь оказался, – Кирилл Андреевич живо приложила палец к своим губам. Будто бы не хотел, чтоб Саша выдала их знакомство аптекарю.

Так он не лекарства выбирал, выходит? Разумеется, нет! Жених ее и правда был человеком с причудами – но ехать за лекарствами из Петербурга в Зубцов не стал бы и он.

Не зная, что и думать, Саша, как только сумела взять себя в руки, пулей, не разбирая дороги, вылетела за дверь аптекарской. Скорым шагом, почти что бегом бросилась прочь, как можно дальше. И только в конце улицы вдруг сообразила, что фраза, оброненная когда-то Степаном Егоровичем – будто бы автором записки с угрозой может оказаться и господин Воробьев – ей уже не кажется такой нелепой.

Глава 16. Химия

Свою двуколку – Татьянину – Саша оставила у Тарнавских еще с час назад, а сюда добралась на извозчике: забирать экипаж два дня подряд да с утра до вечера было бы уж совсем неприлично. И хозяева, не дай бог догадаются о чем-то… Возвращаться предстояло снова на извозчике, хоть отыскать его здесь, вдали от главных улиц Зубцова, более-менее знакомых Саше, было делом решительно невозможным. Следовало, вероятно, поручить это Кириллу Андреевичу, тем более что он бежал за ней от самой аптеки и просил остановиться.

Она сдалась. Стала в тени забора, позволяя господину Воробьеву подойти.

По правде сказать, место оказалось не лучшим для разговора: прохожие были редки, зато окна низеньких деревянных домов сплошь выходили на улицу, и кое-где в них даже виднелись скучающие лица. Дама в столичном платье и бегущий за ней господин решили устроить тет-а-тет на пыльной дороге заштатного городка: представление домоседов ожидало то еще…

– Вы простите, Александра Васильевна, что не поздоровался как следует… – запыхался от бега Кирилл Андреевич. – Совсем не ожидал вас увидеть, право… Не в городе не ожидал увидеть, а в аптеке. Что вы в Зубцове-то, я знал: господин Кошкин мне о том в письме прямо сообщил…

– Так вы здесь по просьбе господина Кошкина?

У Саши отлегло от сердца. Но рано.

– Нет… – помедлив, отозвался на то Кирилл Андреевич. Осмотрелся по сторонам и предложил: – Нам лучше иное место найти для беседы.

Должно быть, тоже приметил в окнах любопытных местных кумушек. Кто-то уже и рамы раскрыл, чтоб лучше было слышно, и семечек раздобыл, чтоб еще веселее стало.

Увы, Саша с господином Воробьевым их разочаровали, скорым шагом уйдя вдоль улицы. Вскоре показалась Торговая площадь, знакомая куда лучше, но и здесь мест для приватного разговора было немного. Саше и без того вечно мерещилось, что на нее все смотрят, все осуждают. Но если в огромном Петербурге это было, скорее, иллюзией, то здесь – истиной. И Саша узнавала прохожих, и они ее узнавали – кланялись. Немало из встречных господ были ей представлены на тех самых именинах Оленьки, а оттого кавалера ее горожане рассматривали с особенным любопытством. Саша краснела, вжимала голову в плечи, прятала глаза. В конце концов, сама попросила Кирилла Андреевича пойти в церковь неподалеку от площади и поговорить там. Совсем недолго.

По воскресеньям она с Татьяной и всеми Тарнавскими да Громовыми ездили в Спаса-Преображенскую церковь, что у Старого Городища. Но отчего-то не сюда, хоть этот храм и ближе расположен, и, пожалуй, куда величественней. Но здесь – внутри – Саша не были ни разу. Оттого и надеялась, что не встретит кого-либо из знакомых, тем более что до вечернего богослужения еще было довольно времени, и народу в такой час в храме по обыкновению не много.

Перед дверьми Саша осенила себя крестом, как делала всегда, и как учила ее матушка – и господин Воробьев ее примеру последовал. Хотя, Саша знала, он не был особенно верующим человеком, и когда-то она искренне надеялась привести к Свету его заблудшую душу…

Внутри народу и правда было немного, лишь несколько старушек молились возле икон. А сам храм оказался красив необычайно. Со сводчатыми потолками, искусно расписанными маслом, и поддерживающими их колоннами. В высоких окнах – витражи, бросающие радужные отсветы на пол и стены. Саша залюбовалась.

– Степан Егорович, видите ли, и правда мне написал – это было чуть меньше недели назад, – заговорил над ее головой Воробьев, которому все что вокруг, очевидно, было совершенно чуждо, и никакого трепета его душа не испытывала.

А впрочем, они явились сюда именно что для беседы, и весьма важной. Саша кивнула ему сосредоточенно и, слушая, стала выбирать свечи.

– …сообщил мало, – продолжал Воробьев, неловко оглядываясь по сторонам и понизив голос. – Сообщил только то, что попал в некую нелегкую ситуацию, да что может пострадать граф Шувалов. И, к большой моей неожиданности, к ситуации сей, оказывается, имеет причастность мой старинный университетский приятель. Сапожников Сергей Федорович, который теперь служит доктором в земской больнице. Собственно, это все, что рассказал мне Кошкин. А больше спрашивал – что за человек этот мой Сергей Федорович. Не участвовал ли он в юности в чем-либо предосудительном да можно ли ему верить на слово. Ах да… – скомканно договорил Воробьев, – еще он упомянул, что вы, Александра Васильевна, здесь, и будто бы приехали навестить родственников…

Саша едва не выронила свечи из рук. Обернулась к нему лицом:

– Так что же, вы из-за меня приехали?!..

– Нет, – категорично возразил Кирилл Андреевич. – Я приехал лишь благодаря своей интуиции – лишь из-за нее одной.

Саша вопросительно вскинула брови, силясь по глазам его за стеклами очков прочесть – говорит ли он правду. А господин Воробьев начал, как он любил, издалека. Очень издалека:

– Да, представьте себе, прочел письмо и почуял неладное. А интуиции своей я привык доверять с отрочества. Мне было лет тринадцать или