Пепел золотой птицы - Анастасия Александровна Логинова

четырнадцать, кажется, и однажды во время своих химических опытов я недостаточно хорошо помыл мензурку после сахарного раствора… Раствор мне понадобился для измерения осмотического давления. О, тогда это было ужасно популярно! Все хоть сколько-нибудь имеющие вес в науке люди измеряли осмотическое давление буквально у всего! Да что я вам рассказываю – вы наверняка помните?

Саша машинально кивнула, хотя даже не знала, что такое осмотическое давление. По опыту она помнила, Кирилл Андреевич имеет тенденцию заговариваться, уходить в посторонние темы, пускаясь в одному ему понятные рассуждения – покуда его не перебьешь да не направишь поток его мыслей в нужное русло. Прежде она так и поступала. Но сейчас соскучилась, видимо: господин Воробьев говорил так живо, так возвышенно отдавался эхом его голос от сводов потолка храма, что она совершенно не собиралась его перебивать. Только кивала и смотрела в его глаза.

– …так вот, я не очистил мензурку после сахарного раствора, – Кирилл Андреевич перебил себя сам и поправил очки. – А ведь моя интуиция буквально кричала, требовала, чтобы я вымыл ее как следует! Перед тем как влить внутрь один реактив на основе азотной кислоты… Но я был юным не знавшим жизни и груза тяжких последствий отроком. Любознательным, с пытливым умом. Мне было до смерти интересно, что из этого выйдет. Если соединить сахарный раствор и азотную кислоту. Я уже несколько дней об этом думал!..

И тут Кирилл Андреевич вдруг будто сам потерял нить разговора: Саша смотрела в его глаза с невообразимой нежностью, а он – в ее. Со стороны, возможно, повисшее молчание казалось неловким, но Саше оно таковым вовсе не казалось. На миг она и сама забыла, где находится. И почувствовала, как и щеки, ее и уши, и даже кончик носа краснеют от смущения.

– Так что же вы сделали?.. – спросила она, через силу отводя взгляд. – Все-таки провели опыт?

– Провел… и это был сущий кошмар! Бурная реакция, вспышка, взрыв… небольшой, знаете ли, взрыв. А рядом еще лежали мои тетрадки, книги… Словом, вся моя детская выгорела дотла, и я даже заработал несколько ожогов, покуда вытаскивал из огня свою кошку.

– Ох, какой ужас! У вас была кошка в детстве? Я так люблю кошек!

– И я люблю… кошек. Александра Васильевна, – Воробьев снял очки и мученически потер переносицу, – простите ради бога, о чем мы говорили?

– Об интуиции, – живо напомнила Саша, – вы рассказывали, как она у вас хороша.

– Ах да… с тех самых пор я весьма строго слушаю свою интуицию! А в случае со Степан Егоровичем: так забавно вышло, ведь вместе с его письмом мне пришло и другое. От кого бы вы думали? От моего институтского приятеля Сергея Сапожникова. Мы с юности не переписывались, а нынче он стал рассказывать ровно то же, что и Кошкин. Что попал в серьезные неприятности, что в лекарстве, которое он собирался дать графу Шувалову, неведомым образом оказался яд. И что Степан Егорович Кошкин, с которым, как он полагает, мы приятельствуем, подозревает его бог знает в чем. Словом, Сапожников тоже просил моего совета, спрашивал, что за человек Кошкин, и можно ли, к примеру, ему дать взятку, чтоб отвязался.

– Какое нелепое предположение… – Саше даже обидно сделалось за Кошкина. – И тогда вы решили приехать?

– Разумеется! Моя интуиция буквально кричала, что мне следует вмешаться и помочь этим двум. Дело в том, что в них обоих я уверен, как в себе самом! Тотчас я собрался, потому как всегда путешествую налегке, купил билет на поезд – и вот я здесь. С нынешнего утра. И, как выяснилось, не зря… Александра Васильевна, вы, должно быть, не знаете еще: со Степаном Егоровичем третьего дня случилось несчастье – упал с лошади. Где-то в лесу. Поломал ребра, разбил голову. Еще и воды нахлебался – едва откачали. До сих пор в себя не пришел. По случайности, в тот день Сапожников в очередной раз посетил графа – а под вечер чуть живого привезли и Кошкина. При нем мальчишка был: не знаю, откуда взялся, но говорит, что в них стреляли. Не попали – или же нарочно стреляли мимо… но лошадь Кошкина испугалась, да и понесла вниз под горку, к реке…

Саша отступила в ужасе. Едва не выронила свечи, ставшие вдруг невыносимо тяжелыми. Подумала, что сама вот-вот лишится чувств.

Она знала, что случилось дурное! Знала. Степан Егорович не мог не явиться без причины… Сон в руку, выходит.

– Это было у реки, говорите? – потерянно спросила она.

– Да, кажется.

Воробьев смотрел на нее теперь иначе – серьезно, хмуро. Осуждающе, как казалось Саше. Наверное, не стоило так явно выдавать ему своих чувств – он мог все неправильно понять… Да что там, уже ведь понял!

– Я мало что знаю, – степенно договорил Кирилл Андреевич, – лишь со слов Сапожникова нынешним утром и услышал. А тот – со слов мальчика. Но что с ребенка взять: он путано объяснил, обрывками. Кажется, рядом были взрослые, они Кошкина и вытащили из реки…

– Он ведь выздоровеет? Вы видели его?!– перебила Саша, не в силах больше слушать долгие объяснения. А впрочем, поняв, что от любых разговоров толку не будет – отмахнулась: – нет-нет, я должна сама поехать в Златолесье, Его сиятельство граф, уверена, меня поймет!

Она дернулась было к дверям, но вкрадчивый голос Воробьева заставил ее помедлить:

– Разумеется, Его сиятельство поймет вас и ваши чувства – и я тоже их понимаю. Однако прошу вас не мчаться в Златолесье тотчас. Я узнал обо всем лишь утром, и, признаться, до сих пор ошеломлен…

Саше с досадой подумалось, что, если Кирилл Андреевич и был ошеломлен, то очень уж хорошо это скрывал!

А впрочем, за ним она замечала это и прежде: он гневался, тогда как другие не находили для этого причин, и частенько был спокоен да сосредоточен, пока вокруг него все сходили с ума. А что при этом было у Воробьева на уме да на сердце – она, увы, не знала.

– Первой моей мыслью тоже было поехать в Златолесье сей же миг! – продолжал Кирилл Андреевич, снова приближаясь и говоря негромко, у самой ее головы. – Но после мне подумалось, что я, хоть и весьма талантлив в медицине, все же не доктор. И не сиделка. Я химик. Потому и решил остаться здесь с