Пепел золотой птицы - Анастасия Александровна Логинова

– Так сказал мальчик, что был с Кошкиным. Но дело было в лесу – по словам Сапожникова, там нередко охотятся на уток, тетеревов, зайцев…

Саше сделалось зябко несмотря на духоту в церкви. Ей уже приходилось слышать про охотников. Да что там – Алексей Игнатьевич как-то упомянул, что они на пару с братом нередко выбираются пострелять уток. Да еще поделился с нею некоторыми замечаниями по поводу дичи и ружей… И ведь на последнем званом ужине у Тарнавских Алексея как раз не было. Нужно думать, приблизительно в то же время, когда и стреляли в Кошкина.

– Это ведь случилось во второй половине дня… – упавшим голосом спросила она. – Выстрел в лесу. Никогда не слышала, чтобы охотились так поздно. Обычно рано поутру.

– И правда! – хмыкнул Воробьев. – Значит, уж точно не совпадение. Александра Васильевна, Кошкин ведь писал мне о неких угрозах… без подробностей. Однако Сапожников об этом как будто не знает. Вам известно что-либо?

Вопрос был главным, решающим. Кирилл Андреевич и правда всегда зрит в корень. Письма, к счастью, у Саши были с собой, в ридикюле: она опасалась оставлять их в комнате, в доме Татьяны.

Она стыдливо оглянулась. Неприлично вести такие разговоры в храме Божьем, да и посматривали на них весьма неодобрительно… Однако их едва ли слышали, и уж точно они никому не мешали: народу в церкви по-прежнему было мало. А стояли Саша с Воробьевым в стороне ото всех. Она расстегнула ридикюль и отдала Кириллу Андреевичу оба письма.

– Первую записку, с угрозой, написал шестилетний сын Татьяны Тарнавской. Я уверена в этом, – вполголоса стала рассказывать Саша о своем расследовании. – Однако мальчик, разумеется, не виноват – ему диктовали текст! Степан Егорович успел мне обмолвиться, что думает, будто настоящим автором был супруг Татьяны – Анатоль Тарнавский. И для таких мыслей есть основания, увы. Кого мог послушаться ребенок столь безоговорочно, если не родного отца?! Я полагаю, и с фокусами именно Анатоль помогал Татьяне! И… к тому же он необычайно ревнив! А Степан Егорович… словом, Анатоль мог ревновать Татьяну к нему – оттого и угрожал.

От Саши не укрылось, как Кирилл Андреевич свысока и неодобрительно хмыкнул, услышав последнее. Ей тотчас сделалось обидно за Кошкина.

– Разумеется, ревность эта безосновательна! – шепотом, но пылко принялась она защищать его же друга, – Степан Егорович никогда бы…

– Да-да-да, ни за что – она ведь замужем, эта Татьяна! – так же насмешливо согласился Воробьев.

Будто бы что-то имел в виду. Но насмешливый сей тон ей однозначно не нравился:

– Если вы станете говорить дурно о Степане Егоровиче, то я немедленно уйду! – заверила она – и вполне всерьез.

– Простите… – не стал продолжать Воробьев. – Не хотел задеть ваших чувств. Да и, право, совершенно не важно, что у него с этой Татьяной было или есть. Насилие – в любом случае не способ решать семейные неурядицы. А мне лично Степана Егоровича упрекнуть совершенно не в чем. Напротив. Я… многим ему обязан. В конце концов, именно он приютил меня в своем доме, дал кров. И хоть я вспылил тогда, он все равно мне друг – был и остается. К тому же Кошкин во всем был прав, когда я вспылил… Относительно вас.

– Вы говорили обо мне? – смутилась Саша, хотя об этом, конечно, догадывалась.

– Да, и много. Он мне твердил, что я мало вас ценю, мало пишу писем – а если пишу, то не о том. Что принимаю вашу любовь, как должное, и что, если не буду стараться лучше, то вас потеряю. Жаль, что я его не слушал.

– Да, жаль… – не могла не согласиться Саша.

И ей сделалось от его слов как-то особенно горько.

Первое время в Италии она правда очень ждала писем Кирилла Андреевича. Весточки. Телеграммы. Хоть чего-то. Вспоминала тот их поцелуй – единственный в жизни Саши. Вспоминала их редкие разговоры и скорую помолвку, которую они оба условились держать в тайне. В тайне – потому как Саша сама ни в чем не была уверена, а Кирилл Андреевич и вовсе бы женат…

После, в Италии, так и не дождавшись писем, она постепенно пришла к мысли, что ей все это почудилось. Может, и вовсе Кирилл Андреевич уж давно простил жену и с ней помирился… Поэтому и не пишет.

Но нет, кажется, не помирился. Та женщина бросила его, законного мужа, бросила их маленькую дочь и сбежала с любовником. Разве можно помириться после такого?

Саше лишь было интересно, добился ли господин Воробьев развода хотя бы теперь? Спрашивать о таком она смущалась… Хоть ей и впрямь было интересно.

– Вы упомянули фокусы, Александра Васильевна… – прервал ее мысли Воробьев. – Простите, не очень понял, что вы имели в виду?

Он, конечно, ничего не знал об их с Алексеем Игнатьевичем расследовании, и Саша охотно рассказала. О «слуховой» комнате, о фальшивом ливне за фальшивым окном, о духе и его ответах, которые на самом деле были ответами Татьяны Тарнавской. Вскользь Саша обмолвилась и о сам Алексее, сказав, что именно он помог ей во всем разобраться. Отметила, как сузились глаза Кирилла Андреевича за стеклами очков – но, не позволив расспрашивать о нем, Саша живо перешла к главному:

– Пожалуй, только лишь фокус с той женщиной и остался неразгаданным… – посетовала она.

– Снова женщина? – хмыкнул Воробьев, забыв, слава богу, об Алексее. – Что за женщина?

Саша качнула головой неопределенно:

– Я… и Степан Егорович тоже – мы видели над гадальным столом очертание женского лица. Очень бледного… призрачного. Темные волосы, зеленые глаза. Мне почудилось, будто она коснулась моей щеки. И Степан Егорович тоже что-то почувствовал. Он очень испугался, когда она появилась – это было видно…

– Зеленые глаза?.. – брови Воробьева взлетели вверх, и Саша отметила, что он даже растерялся. Но лишь на миг. Спросил: – Эта Татьяна, ваша подруга – она говорила что-то о той женщине?

– Совсем немного. Вроде бы, она погибла пятнадцать лет назад, утонула. И, кажется, звали ее Фотинией. Она была то ли монахиней, то ли послушницей женского монастыря – здесь, неподалеку от Зубцова.

Господин Воробьев растерялся и того больше. Снова снял очки и потер переносицу, мучительно размышляя. У Саши в тот момент мелькнула мысль, что он знает эту женщину. Как и Степан Егорович.