Пепел золотой птицы - Анастасия Александровна Логинова

– они чуть выглядывали из-под полей шляпки и были гладко зачесаны. Ни намека на непослушные Сашенькины кудри. И, хотя на лице ее была густая вуаль, Воробьев совершенно определенно понял, что обознался.

– Простите… – пробормотал он.

Та ниже наклонила голову и смущенно отошла. Впрочем, через миг сама вдруг повернулась к нему и спросила:

– Ничего страшного. Скажите… не в этом ли храме настоятель отец Михаил Осипов?

Воробьев подумал, что, наверное, он последний человек во всем Зубцове, к кому ей следовало обратиться с вопросом о здешних настоятелях да храмах. Но, как ни забавно, ответ он знал:

– Действительно в этом, – подтвердил. И вдруг насторожился: – вы знакомы?

– Немного, – Воробьеву почудилось, что темноволосая дама под вуалью улыбнулась.

Что насторожило его и того больше.

– Да вы вошли бы внутрь. Служба, говорят, скоро начнется, как раз успеете, – посоветовал он.

Дама в ответ еще раз улыбнулась, поблагодарила и сделала пару шагов вдоль дорожки.

Кирилл Андреевич тоже выбрался за ворота храма. Ему и впрямь хотелось остаться наедине с собой, чтобы обдумать все новости. Привести в порядок мысли, взбудораженные внезапной встречей с Сашенькой. Да со всей тщательностью изучить письма, что она передала. Но вместо этого Воробьев так и прохаживался по Торговой площади, что напротив храма. Посматривал то на двери его, то на темноволосую женщину под вуалью. Она ведь так и не вошла внутрь. Тоже ходила кругами, будто на что-то решаясь… а потом – скорее всего, обратив внимание на излишний к себе интерес со стороны Воробьева – вдруг взяла и скрылась. Скорым шагом, куда-то вдоль Главного проспекта.

А Воробьев так и не двинулся с Торговой площади, размышляя, что бы все это могло значить…

Думал даже о том, что нужно бы вернуться да отстоять службу. А может и свечку зажечь за Кошкина. Глупость, конечно, Кирилл Андреевич ничуть не верил в пользу сего действа… однако догадывался, что, будь на его месте сам Кошкин – он бы за него свечку непременно зажег, хоть тоже особенно верующим человеком не был.

Да и со священником этим повидаться следовало бы, тем более что он так настаивал. Михаил Осипов, значит. Странно, но даже Сапожников, считавшийся хорошим и старым приятелем батюшки, фамилии его Воробьеву не назвал.

Пожалуй, хорошо, что батюшка зайдет на ужин, и они смогут поговорить еще раз. Воробьев собирался постараться как следует и вести себя сдержанней. И даже пошел дальше: решил дождаться батюшку здесь, подле храма, и по дороге к Сапожникову обстоятельно поговорить.

Что-то ведь он собирался ему сказать?! Воробьеву не почудилось!

* * *

Покуда ждал, время неумолимо шло к закату. Зной спал, воздух делался все легче и свежее. Подул пропахший тиной ветерок с речки – будто бы в Петербурге с набережной Невы. Именно такую погоду Кирилл Андреевич и любил, в такую погоду лучше всего гулялось и думалось. Только думалось сегодня все не о том.

Думалось о Сашеньке. Совершенно некстати…

Сашенька. Точно стоило сделать над собой усилие и перестать ее так называть даже в мыслях. Она больше не его невеста. Давно уж. Она приехала сюда за Кошкиным, это очевидно. И, хоть и пыталась по-детски смешно свои чувства скрывать, они были как на ладони. А раз так, то совет им да любовь. Кошкин Сашеньке, конечно, ответит взаимностью – иначе и быть не могло. Кошкин ведь не дурак, в отличие от него самого, и такую девушку не упустит.

Пусть и не сразу. Мыслями – Кирилл Андреевич уж не сомневался – Кошкин была пока что с той свей зазнобушкой… Светланой Дмитриевной, в замужестве графиней Раскатовой. Со всех сторон дамой исключительно приятной – Воробьев был немного с нею знаком. Она даже зачинила когда-то его пальто. И, надо сказать, до того хорошо зачинила, что Воробьев и теперь его носил: и крепко, и шва совсем не видать. Отчего б не носить? И все же, куда Светлане той Дмитриевне до Сашеньки. Небо и Земля.

А еще Кирилл Андреевич отлично знал, что имя, названное Сашей – Фотиния – с греческого переводится как Светлана. Да и по внешнему описанию та Фотиния именно что Светланой Дмитриевной и была. Хоть и не могла она, разумеется, утонуть пятнадцать лет назад. Однако в совпадения такие Воробьев совсем не верил… Нет, кто-то намеренно Кошкина желал с той Фотинией-Светланой свести. И у него получилось! Ради Светланы своей Дмитриевны, надеясь ее там застать, Кошкин в женский монастырь и помчался, обо всем забыв.

Но едва ли его туда направили затем лишь, чтобы застрелить. Не верится что-то. Застрелить и поближе к городу можно, и без фокусов. Гораздо больше напрашивалось иное объяснение. Кто-то – а скорее всего именно что Татьяна Тарнавская – изо всех сил пыталась Кошкина в тот монастырь отправить да на встречу с Фотинией. И кто-то уже другой пытался той встрече помешать.

Зачем?

Ответы в монастыре, должно быть, и таились. И Кирилл Андреевич намеревался попасть туда чем скорее, тем лучше. Завтра, возможно.

Не пришло бы только в голову Сашеньке отправиться туда самой…

Время пролетело незаметно: служба кончилась, о чем оповестил звон колоколов. Кирилл Андреевич, правда, не надеялся, что батюшка освободится так рано – он сам говорил, что будет еще и исповедь, а это дело не скорое. И все же отец Михаил появился в воротах храма куда раньше, чем рассчитывал Воробьев.

Будто бы и тому не терпелось чем-то поделиться.

– Что ж вы, Кирилл Андреевич, на улице ноги бьете, а в дом Божий войти стесняетесь?! – обрадовался батюшка, издали завидев Кирилла Андреевича. Подошел сам.

– Ничуть не стесняюсь! – горячо возразил тот, изо всех сил стараясь выглядеть невозмутимым, – душно в храме уж очень… голова болит. На улице куда легче дышится.

– Весьма и весьма вас понимаю, Кирилл Андреевич – сам, знаете ли, страдаю головными болями! Пройдемся?

Воробьев, конечно, не возражал. Напротив, даже подвоха ждал от излишней сговорчивости батюшки. Что-то тут нечисто…

Но вечер и правда был чудесный. Дневная пыль осела, дивно пахло летними травами да ночными цветами – клумб в городке имелось множество. Сапожников по здешнем меркам жил на другом конце города, на деле же – и Кирилл Андреевич убедился в этом сам – дорога до квартиры доктора должна была занять не больше получаса. Беседе мешали, разве что, прохожие, то и дело норовившие просить у батюшки благословения да отвлечь разговором. Но, благо, уже темнело, газовые