Пепел золотой птицы - Анастасия Александровна Логинова

здравии. Передам непременно, что вы спрашивали! – живо ответил Сапожников. Вопреки же сказанному – вздохнул неимоверно тяжко и с заминкой договорил: – за Оленьку лишь переживаю. Сестра ее… не по нраву ей ни я, ни наша свадьба. Она того и не скрывает. Мол, и сословия не то, и работаю чересчур много.

– Это Татьяна вам так сказала? – удивился батюшка.

Кирилл Андреевич даже отложил письма, что все еще держал в руках, и поглядел на них заинтересованно.

– Не мне, конечно же: то Оля пересказала. Говорит, Татьяна Ивановна даже сына какого-то купца все подсаживает к ней за ужинами. Свести пытается, что ли. А Оленька ее слушает, верит всем сердцем. В шутку, конечно, но попеняла мне, что ежели я о ней не забываю, то другие ухажеры мигом найдутся…

На Сапожникове лица не было, когда он сказал последнее. Признаться, тогда Кирилл Андреевич даже пожалел товарища: неведомую эту Оленьку, он, похоже, в самом деле любил.

– Да вы в голову не берите, Сергей, это Ольга Ивановна не со зла – про ухажеров, – степенно отозвался отец Михаил, покуда Воробьев усиленно думал, что бы сказать, да как поддержать.

Что Сапожников чувствует – он понимал прекрасно. Однако находить нужные слова сроду не умел…

– Девица молодая, внимания вашего хочет да заботы, – продолжал батюшка. – Видно, переживает шибко, что работой вашей вы увлечетесь – а ее забудете. Однако ж, раз Ольга Ивановна сама вам о злых словах сестры рассказывает – она с вами честна. А в браке ведь это самое главное и есть. Вы и сами от невесты не скрывайте ничего. Что на душе есть, то и говорите. Лишь тем и удержите.

– Сергей Федорович, а вы хорошо ли знаете Татьяну Тарнавскую? – вдруг спросил Воробьев.

Нужные слова в нужную минуту – и правда не его конек…

Зато Сапожников тотчас отвлекся от горестных мыслей.

– Достаточно хорошо… – пожал он плечами. – Дурного о ней сказать не могу: Татьяна Ивановна и впрямь молодец, дядюшке очень помогает с делами, я слышал.

– Вы ее защищаете, даже зная, что Тарнавская настраивает невесту против вас? – с подозрением уточнил Кирилл Андреевич.

– Ну а что ей еще остается? Я и впрямь не лучший жених для такой невесты. И Татьяну понимаю отчасти: Оленька заслуживает всего самого лучшего! Право, для меня вовсе чудом стало, когда ее сестра дала согласие на женитьбу, а не ставила ряд невыполнимых условий…

– Я, признаюсь, утром немного с вашей квартирной хозяйкой разговаривал, – вспомнил вдруг Кирилл Андреевич, – да спросил о Тарнавской. После вашего письма… уж простите, не мог удержаться. Так вот, хозяйка ваша обронила странную фразу, посмеялась: про какую это я Татьяну говорю? Мол, настоящая-то утонула много лет назад. Это она о чем, Сергей Федорович?

Спросив, Воробьев бросил взгляд на священника: не хотелось сей разговор вести при нем. Но, быть может, и батюшка что скажет. Мало ли, кто приходил к нему исповедываться.

А реакция обоих была любопытной. Сапожников нахмурился и посуровел разом. А батюшка хмыкнул и стал громко прихлебывать чай. Что в истории с утоплением его развеселило, интересно?

– Язык без костей у моей хозяйки… – проворчал Сапожников. – Вы ее не слушайте, бабам посплетничать лишь бы.

– И все же – что-то ведь она имела в виду? – дотошно выпытывал Воробьев.

– Да говорите уж как есть, Сергей Федорович! – снова хмыкнул отец Михаил. – Что в народе нашем слухи ходят, будто дочь купца Громова утонула пятнадцать лет назад. А та, что через два года объявилась да нынче ее именем называется – самозванка!

– Это правда?!

– А сами как думаете? – глянув с прищуром, отозвался батюшка. – Была б самозванка, приняли бы ее в родном доме? Мать, сестра, дядька? Все признали, кто Татьяну с малых лет помнил!

– Дыма без огня не бывает… – с сомнением ответил Кирилл Андреевич. – И, потом, сами говорите, что она лишь через два года объявилась. А где же те два года была?

Сапожников покачал головой осуждающе: разговор ему не нравился, и сплетням (сплетням ли?) он не верил. Батюшка же, избегая отчего-то глядеть на Воробьева, степенно да размеренно поделился мыслями:

– Все дело в том, дорогой Кирилл Андреевич, что в мире поднебесном все ж таки есть место чуду. Приходилось ли вам слышать легенду о птице-феникс? Вечно прекрасной птице, у которой крылья – золото, а тело – алое, как алы спелые гранаты и мак в полях6[6]. Достигнув вершины своего великолепия, птица Феникс улетает в пустыню, на верхушку самой высокой пальмы, чтобы свить гнездо, коему надлежит стать погребальным ее костром. Но расставшись с жизнью – без страха и полная веры – птица вскоре воскресает из пепла. И возродившись, становится еще краше, чем была. Или такой же. Но уж точно ничуть не хуже прежней, уверяю вас.

Легенду, приписываемую мыслителю Лактанцию, Кирилл Андреевич, конечно, знал, как всякий образованный человек – но отметил, что акценты в ней отец Михаил расставил весьма фривольно…

Батюшка же, договорив, обернулся к Воробьеву. Уже не веселился отнюдь. Поглядел сурово, тяжело – такой взгляд был у него сегодня в храме, когда застал их с Сашенькой. Будто бы осуждал. Или предупреждал.

– Я, Кирилл Андреевич, признаюсь, – сказал он тихо, но вкрадчиво, – что Татьяну Ивановну и поболе доктора Сапожникова знаю. Росли мы с нею вместе. Я ведь тоже из купеческой семьи. В Зубцове родился, отсюда в семинарию московскую учиться уезжал. В то лето… перед тем, как Татьяна исчезла – как раз дома был, на каникулах. Ну а после… ни разу до сих пор не имел повода усомниться, что вернувшая в отчий дом Татьяна – и есть законная дочь купца Ивана Громова и венчаной его жены Софии.

Такого Воробьев, право, не ожидал – что священник окажется другом детства той самой Татьяны Тарнавской. Даже не нашелся сперва, что ответить: смотрел на него молча и глуповато. Потом рывком отвернулся, снял очки и принялся зачем-то протирать, мучительно думая.

Уроки Закона Божия Кирилл Андреевич хоть и не любил – но знал крепко, без того хороших баллов в гимназии было не получить. И в христианском сознании, насколько помнил он, ложь – это грех. Даже если во благо.

А впрочем, поводов сомневаться, что Татьяна Тарнавская самая что ни на есть настоящая, он и не