Пепел золотой птицы - Анастасия Александровна Логинова

Нет, на тот берег, названный Заречьем и явно лишенным всяких благ цивилизации, Воробьеву определенно не хотелось перебираться, да еще и на пароме…

– Теперь-то можем поговорить? – откашливаясь от пыли, вновь сделал попытку Кирилл Андреевич. – Прошлая неделя, Златолесье – припоминаете?

– А как же – помню! Занятная тогда выдалась поездка, барин! – охотно, и теперь даже весело отозвался извозчик.

– Кто нанимал тебя описать сможешь? Волос какого цвета, глаза, рост, во что одет?

– Росту среднего, борода у него черная была – это запомнил. А одет… да по-городскому, франтовато даже одет. Серого цвету сюртучок и башмаки лаковые. Да вот навроде ваших.

Воробьев хмыкнул и посмотрел на собственные ноги. Кому как не ему знать, что лаковые башмаки да в такой пылище долго не прослужат, а потеряют вскорости всякий вид. Он сам-то их по-глупости надел, оттого что приезжий и дорог местных не знал. Так, может, и господин тот приезжий?

Но, в любом случае, едва ли он был купеческого сословия. Как успел заметить Кирилл Андреевич, здешние лавочники одевались куда практичнее, и за модой не особенно гнались.

– А денежки у него водятся, сразу видно! – лишь подтвердил его догадки извозчик. – Сразу объяснился куда нужно, и копеек не считал – сколько назвал я, столько и заплатил, не рядясь. А потом еще и сверху… опосля, как я порученьеце выполнил. За молчание, значит.

Мужик снова глянул с хитрецою, да так, что у Воробьева натуральным образом заныл карман, будто бы живой. Но взвешивал недолго: на кону была жизнь Кошкина, ни много ни мало. Злодея следовало отыскать, покуда больших бед не натворил.

– Сколько дал? – спросил без обиняков. – Я больше него заплачу. Только расскажи ради бога все, что знаешь. И про порученье – в особенности!

– Да пустячное порученье-то, по правде говоря! – рассмеялся на то мужик. – Доехали мы, значица, до Златолесья, остановились в сторонке – во двор к ним не заезжали. Тут господин сей из экипажа-то меня подзывает. Сам вроде как тож вышел, а дверку за собой прикрыл. И опасается будто бы, что дворовые узнают. Письмецо мне сует. Отнеси мол, в дом, да передай… – извозчик прищурился, вспоминая имя, – Кошкину, что ли?.. Он и по-батюшке его как-то называл, да я запамятовал. Ей-богу запамятовал, барин, денег не надо больше! И так довольно дали! Я ж не разбойник с большой дороги, не пьяница. Детишек надо кормить, лошаденку вот… да и колесо у экипажа-то поскрипывает, слышите? А уж коли полиция интересуется, тем паче дело сурьезное… есть у меня понимание! Все как есть рассказал – вот вам крест, барин!

Мужик стал разворачивать экипаж, потому как доехали как раз до конца улицы – а Кирилл Андреевич смотрел на него недоверчиво. Вполне справедливо рассудив, что сказано еще не все.

– Кому письмецо предназначалось, я и без тебя знаю, – произнес он, сопоставив рассказ с тем, что уже слышал от Сашеньки. – Ты про чернобородого господина лучше объясни. Зачем он дверцу за собой прикрыл, когда вышел? В экипаже… еще кто-то был?

Сказал – и сам не ожидал, насколько прав окажется.

– То-то и оно, что не один! – охотно подтвердил извозчик. – Дамочка с ним была, барынька. В годах, видать, потому как волос темный, но с проседью. Однако ж фигурка ладная вся из себя, и идет легко. Да я ее разок всего видел, и лица не опишу, потому как под сеткой пряталась. Оба они скрытничали, если уж прямо. Говорили тихо-тихо меж собой, но я-таки кой-чего услыхал!

Снова замолчал надолго, останавливая лошадь на перекрестке – о Воробьеве будто и забыл.

– Ну?! – поторопил Кирилл Андреевич, – что услыхал-то, не томи!

– Да ничего такого. Он ее по имени разок назвал – а она как зашипит в ответ. Тихо, мол!

– Что за имя?..

– Тата. Так он ее назвал.

Тата… неужто сокращение от «Татьяны»? А ведь так, кажется, и Сашенька подругу свою пару раз за глаза назвала, покуда они беседовали в церкви. Может, потому и пряталась эта Тата под «сетку», что семья их в городе знаменита, а ее саму каждая собака знает?

Кирилл Андреевич хмурился и мучительно размышлял, стоит ли выдавать себя… но все же решился задать прямой вопрос:

– Скажи-ка, любезный, Тата – это Татьяна, стало быть? Не Татьяна ли Тарнавская? Неужто ты ее в Златолесье возил?

Снова заныл карман, готовый к новым тратам – но Воробьев был готов платить уж любые деньги. Однако извозчик даже от дороги отвлекся и глянул с самым что ни на есть искренним изумлением:

– Купчиха которая, что ли? Да не-ет! Вот уж точно не она у меня в экипаже сидела, барин! Татьяна-то Ивановна рыжая, как все Громовы – а эта чернявая была. И повадки у ней другие. Эта тихая вся, испуганная, как моль в углу.

Моль… однако ж эта моль все-таки опасалась, что извозчик ее узнает. И даже, что дворовые крестьяне графа Шувалова – узнают. Темное дело.

– Хорошо, ну а вышли они после поездки где? И куда направились? Видел?

– Вышли там же, где и сели – на площади на Торговой. А в стороны пошли в разные. Господин-то чернобородый вдоль проспекта и пошел себе с тросточкой, а барынька его – по тротуару и в лавку аптекарскую.

– Аптекарскую… – рассеянно повторил Воробьев.

Извозчик неопределенно кивнул на длинный ряд лавок вдоль Торговой площади, уже видимой с дороги – и над одной из них Кирилл Андреевич действительно разглядел скромную вывеску аптеки.

То была не аптека Леманна. Но, думается, и там запросто можно разжиться цианистым калием…

– Благодарю… – столь же рассеянно пробормотал Кирилл Андреевич, когда извозчик остановил. – И впрямь благодарю – помог ты мне!

Воробьев спрыгнул наземь, думая, что теперь, наверное, следует пойти в ту аптеку и, как и Леманна, расспросить хозяина. И уж не ожидал, что извозчик окликнет его снова – сам:

– Да погодите вы, барин! Не все я сказал… Пробыла-то она в аптеке недолго. У меня ведь, по правде говоря, седоков долго еще опосля не было – так и стоял, на жаре маялся. Вот и увидел, как она выходит. С пузырьком каким-то в руках. Махоньким. К груди его прижала, голову – в плечи, и идет, чуть ли не бежит. Оглядывается. Чай, недоброе