Пепел золотой птицы - Анастасия Александровна Логинова

ничего особенного, но деньги за них предложили хорошие. Монастыри всегда нуждаются в пожертвованиях. Смею надеяться, игумения примет меня, чтобы обсудить детали, и тогда я смогу озвучить просьбу. Денис говорит, деньги открывают любые двери.

– Что ж… думаю, ваш брат прав. Пожертвование действительно может помочь.

Настолько смиренно да вдумчиво он это произнес, что Саша вновь отвлеклась от дороги. Посмотрела на напряженный его профиль и отметила, что Кирилл Андреевич невероятно изменился с тех пор, как она видела его в мае. Мысль эта мелькнула у нее не без горечи: словно что-то очень дорогое ей было теперь безвозвратно сломанным.

Но вдруг Кирилл Андреевич вновь нахмурился и даже привстал в тревоге:

– Позвольте, Александра Васильевна, да мы ведь с дороги сбились! Зачем вы переезжаете реку? Сколько я ни спрашивал, местные советуют держаться по правую сторону от Волги – так скорее до монастыря добраться!

– Я тоже расспрашивала о дороге… – растерялась Саша. – Но подумала, что, раз монастырь на левом берегу, а не на правом, то и перебраться лучше сразу, чем после искать спуск да по лесу… Это дорога на Старицу, большой уездный город. Говорят, что женский монастырь на полпути находится, и везде есть указатели, куда свернуть. Ехать чуть дольше, чем вдоль реки, зато дорога лучше. Не беспокойтесь, Кирилл Андреевич.

То ли говорила Саша убедительно, то ли настроение сегодня у Воробьева было такое, но он вновь согласился с нею. Саша даже воодушевилась. Вот уж не думала, что сумеет его, все лучше всех знающего (хоть и по книгам) переспорить.

Саша осмелилась даже его поддеть:

– Вы сегодня необычайно добры, Кирилл Андреевич: во всем мне уступаете. И даже с моим братом впервые в жизни, кажется, согласились. Неужто? На то мое замечание о деньгах вы должны были сказать, что, мол, мой брат мастак говорить глупости с важным видом. И что далеко не все дороги открывают деньги: ни здоровья на них не купишь, ни дружбу, ни любовь. Еще в мае вы бы так и сказали!

– В мае вы разорвали нашу помолвку, и это на многое мне открыло глаза.

Саша притихла – на нее будто ушат холодной воды вылили. Столь жестоким Кирилл Андреевич тоже раньше не был.

– К примеру на то, – продолжал он сухо и бесстрастно, – что порой я и сам и говорю, и делаю, и думаю глупости. Нужно полагать, Алексей Игнатьевич о вашем брате так бы никогда не сказал.

– При чем же здесь Алексей Игнатьевич?.. – и того сильней растерялась Саша. – Вы даже не знаете его, а упоминаете уже который раз. Неужто вы… ревнуете?

– Вовсе нет! – вспыхнул тот и даже подскочил на месте. Скосив глаза на его профиль, Саша отметила, что и его щеки вспыхнули румянцем от столь нелепого предположения. – С чего бы мне ревновать? К тому же у меня давно имеется невесте, не думайте!

– Невеста? – теперь уж дернулась Саша.

Тот миг, что она жадно, вопросительно, в полном изумлении и неверии смотрела не него – совсем позабыв о дороге – длился как будто вечность. Не может этого быть! Он солгал, вероятно!

«Господи, хоть бы он солгал!» – молило ее сердце.

– Нет никакой невесты, – тотчас пошел на попятную Кирилл Андреевич. – Не знаю, зачем я так сказал. Простите.

Господин Воробьев хмурился и упрямо смотрел перед собой, избегая даже взглянуть на Сашу. Но она только теперь, пожалуй, и поняла, сколь сильные волнения он сдерживал все это время. Вероятно, Степан Егорович не для красного словца упомянул тогда, что она разбила ему сердце. Это ж надо, выдумать какую-то невесту…

– Неужто вы и правда ревнуете? До сих пор? – потухших голосом, ощущая себя невероятно скверно, спросила Саша.

– Может быть, и ревную, – сухо отозвался Кирилл Андреевич. – Я не всегда умел это показать, уж простите – потому-то, вероятно, вы и разорвали помолвку – но то, что я к вам испытывал… те чувства… Три месяца это слишком мало, чтобы от них избавиться, Александра Васильевна. Но я постараюсь, будьте уверены. Я здесь не за тем, чтобы докучать вам. Я здесь исключительно ради Кошкина.

– Вы никогда мне не докучали… Только зачем же вам выдумывать невесту, если у вас есть вполне настоящая супруга?

– Супруги у меня тоже нет. Больше – нет: Синод позволил нам развестись. Право, я уж потерял всякую надежду, но, когда в последний раз подал прошение – его, к полному моему удивлению, удовлетворили. Мне отдали Дарью, мою дочь, под полную опеку, и позволили вновь венчаться. На Раису, мою бывшую супругу, наложили епитимью сроком на четыре года, а после она тоже сможет вступить в брак. Словом, я теперь свободный человек, и имею право ревновать кого угодно.

Только теперь он и взглянул на Сашу искоса – но с затаенным вниманием, Саша почувствовала этот взгляд, но слава богу, отвечать ничего не пришлось: участок дороги был трудным, и она вела лошадь с большой осторожностью. И все силилась понять, что она сама по поводу развода Кирилла Андреевича думает.

А после вновь обругала себя и назвала эгоисткой. Нельзя давать ему ложных надежд. Это просто за пределами жестокости!

– Что же вы сразу мне не сказали?.. – только и пробормотала она, но быстро взяла себя в руки: – Но я рада за вас. Совершенно искренне рада.

– Не сказал, потому как уверен, вам это не интересно. Что же до Алексея Громова – сей господин мне не нравится по большей части оттого, что он родственник этой Татьяны – Таты. Она весьма опасная женщина, это очевидно. Я беспокоюсь за вас, вот и все.

– Когда я упомянула об Алексее Громове в беседе со Степаном Егоровичем, ему он тоже не понравился, и весьма резко, – отозвалась Саша. – Только Степан Егорович, кажется, все больше напирал, что Алексей – охотник за моими деньгами, а не сообщник Татьяны. Да и Татьяна… я, право, не уверена, что она сама не жертва.

– По поводу этой вашей Татьяны – вы невероятно наивны! – упрекнул Кирилл Андреевич. – А что до Громова… я, может, и не такой знаток законов, как Степан Егорович, но, при всем моем недоверии к Громову – разве наследство, переданное вам по завещанию матушкой, не принадлежит в любом случае вам, а не вашему мужу?

Саша даже улыбнулась: право, это как раз