Пепел золотой птицы - Анастасия Александровна Логинова

Хоть дыма без огня и впрямь не бывает…

– Ничуть не сомневаюсь, отец Михаил, в ваших словах, – заверил Воробьев, водрузив очки на место, – и даже если б сомневался – не вижу причин вам говорить неправду… И все же: где, в таком случае, Татьяна Ивановна пропадала два года? Пятнадцать лет назад она, должно быть, девицей была, если не ребенком малым! Как она умудрилась не пропасть – одна, без имени да без родни?

Воробьев недоумевал совершенно искренне.

– А то – не нашего с вами ума дела, – вполне серьезно ответил ему батюшка. – У Создателя на все имеется свой план да умысел – и на Татьяну, и на меня, и на вас, милейший сударь. Не противьтесь умыслу Божию. Ибо не утратив жизнь, не сохранишь ее и не воскреснешь, если не умрешь.7[7]

Глава 18. Жестянка номер тридцать восемь

Июль давно уже перешагнул за середину свою, и, хотя дни все еще стояли знойные, по утрам и вечерам особенно чувствовалось, что лето вот-вот подойдет к концу. Кирилл Андреевич явился на стоянку извозчиков чуть свет и порядком озяб, покуда дожидался того самого, подходящего под описание батюшки и неведомого лакея Афанасия… Думал, пританцовывая от холода и поднимая отвороты летнего сюртука, что лакей тот, может, и вовсе все выдумал. И что отец Михаил мог услышанное переврать – ненароком или с умыслом.

Это ж надо: на допросе, пусть и неофициальном, так запросто отвечать, что на все, мол, воля Божья, а следствие вести – не вашего ума забота! Кирилл Андреевич негодовал! И даже теперь прикидывал, не мог ли и священник быть замешан в этом темном деле? Еще и с Татьяной Тарнавской, выходит, что был знаком в юности – дружили семьями, видите ли. А теперь отчего раздружились? Что случилось такого меж ними, интересно, что отныне батюшка о Тарнавских только через третьих лиц новости узнает?

Кирилл Андреевич уже до чего только не додумался – когда увидел вдруг закрытый двухместный экипаж, весьма похожий на тот, что описывал отец Михаил… И новенькая жестянка с номером «38» на облучке.

Поспешил перехватить извозчика, еще не выдумав даже, как поведет разговор. А подумать стоило. Потому как на его делано-дружеское сетование, что, мол, в летнюю жару закрытые экипажи никто и брать, наверное, не станет – извозчик даже взглядом его не удостоил, а молвил, деловито и сурово:

– Не было бы спросу, так не стоял бы. Али вы, барин, прокатиться хотите?

Мужик был дородным, неторопливым, себе на уме. Одетым в синий кафтан и низкий цилиндр – по летнему образцу. Он обходил свою лошадь, обстоятельно поправляя сбрую, и как будто совсем не видел в Кирилле Андреевиче будущего клиента.

Тем более что Воробьев тотчас отмахнулся от предложения:

– Нет-нет, мне до поездок, – вскинул голову, чтобы выглядеть посолидней, и заявил: – я из полиции… И хотел бы вам, милейший, задать ряд вопросов.

– Из полиции? – извозчик все-таки смерил его взглядом, весьма оценивающим. – Не похожи вы что-то на фараона-то, барин. Врете, поди?

Воробьев действительно врал, за что тотчас устыдился.

А впрочем, даже в то недолгое время, что он и правда служил в столичной полиции, фраза эта выходила у него донельзя неловко, будто бы он сам себе не верил… И, признаться, отчасти завидовал Кошкину, в котором, будь он хоть в штатском, хоть в офицерском, хоть во фраке в ложе театра – служебный его чин угадывали обычно по одному лишь взгляду.

И уж Кошкину дерзить подобные этому извозчику обыватели никогда бы не отважились.

Кириллу же Андреевичу всегда приходилось изворачиваться да раскошеливаться, чтобы на его вопросы все-таки изволили отвечать.

– Я и впрямь не совсем из полиции… – неловко признался он. Кашлянул, нахмурился и постарался говорить, как мог суровей: – но на мои вопросы я вас все-таки прошу ответить! Дело величайшей важности! Вы на той недели возили в этом самом экипаже некоего господина. В усадьбу графа Шувалова, в Златолесье. Помните его?

– В Златолесье, говорите? Помнить-то, может, помню… но вы уже прощевайте, барин, некогда мне лясы точить. Да и вы не стойте туточки: народ весь мне распугали.

Раскошеливаться все же придется… Не то и впрямь наймет кто другой извозчика, и ищи ветра в поле. Что крытый экипаж в столь ранний час совершенно никого не интересует, кроме самого Воробьева, Кирилл Андреевич как-то не подумал…

– Хорошо! – он зло полез в карман. – До конца улицы, вон, до речки – сколько с меня?

– Это до городища-то? Да тут всего ничего, и шагом дойдете.

– Не хочу шагом! – вспылил Воробьев. – Отвезите туда и обратно!

– Да помилуйте, барин: я дольше лошаденку свою запрягал, чем до городища вас везти придется. Я на те деньги и пригоршню сена ей, бедной, не куплю! Нет уж, самое близкое куда повезу – это на тот берег, в Заречье. На гору нашу Полустову посмотрите. Вы-то человек, сразу видно, приезжий.

Гору Полустову и отсюда было видно прекрасно, а на тот берег Кириллу Андреевичу переправляться совершенно точно не хотелось. Оттуда и назад-то дорогу не найдешь.

– Вот что, милейший, – теперь уж заискивая, обратился Кирилл Андреевич, – давай я тебе заплачу – будто бы на тот берег едем! А на самом деле ты меня тут покатай… недалеко. До городища и обратно. Сговорились?

– На тот берег-то на пароме перебираться придется… – рядился мужик, будто бы и теперь сомневаясь, – за простой на пароме тоже платить придется.

– Заплачу! – заверил Воробьев сквозь зубы. – И за паром, и за гору, и за сено!

– Ну что с вами поделаешь… Забирайтесь тогда, барин! – тяжко вздохнул извозчик. – А то зря на Полустову-то гору не хотите – оттудова виды… Красота!

– Поехали уже!.. – проворчал Воробьев, устраиваясь, однако, не в экипаже, а на облучке, подле хитрого мужика.

Хотел бы он сказать, что в Зубцове извозчики донельзя ушлые – но, увы, подобные истории приключались с Кириллом Андреевичем и в столице с удручающей регулярностью…

* * *

Стоянка извозчиков располагалась все на той же Торговой площади, которая была, очевидно, сосредоточением культурной жизни Зубцова. Отсюда и тронулись – вниз, к реке, по дороге сперва хорошей и мощеной камнем, но