Лезвие и цветок - Тим Волков

Поместить Зайцева во внутреннюю тюрьму ВЧК было никак нельзя по соображениям секретности операции, затеянной против его неизвестного хозяина, возможности которого никто не знал. По легенде, аптекаря взяли за злостное уклонение от налогов, и водворение его на Лубянку, а не в Бутырку, вызвало бы законные сомнения. А с чего бы? Налоги и ВЧК?

— А оперативник ваш где? — осматривая одежду убитого, поинтересовался Шлоссер. — Спит, что ли?

— Разбудили уже… Скоро должен быть. Эх-х… Хорошо, товарищ Попов в отпуске… Ну да узнает — нагрянет! — Ефремов тяжко вздохнул. — Выговором не отделаемся точно. Выгонит ко всем чертям, да еще с «волчьим билетом»! Недоглядели, чего уж.

Недавно назначенный комендантом Бутырской тюрьмы товарищ Попов, как говорили — бывший гвардейский унтер, проявлял на своем посту особе рвение и жесткость, порой граничившую с жестокостью. Так что в исходе дела для нерасторопной ночной смены сомневаться не приходилось. Уволит всех, не ходи к бабке!

— Разрешите…

В дверях показался растрепанный рыжеватый парнишка с сонным лицом, выглядевший, пожалуй, еще моложе фельдшера. Светлые летние штаны, парусиновые туфли, красная, с веревочными завязочками, блуза, очень модная среди молодежи. По виду — типичный студент-рабфаковец или даже старшеклассник.

— Оперативный сотрудник Алешин, — парень протянул руку, — А вы, похоже, из ЧК?

— Это у нас на лбу написано? — неподдельно изумился Шлоссер.

Алешин заразительно рассмеялся:

— Да нет! Просто я вас на совместном субботнике видел. Вы еще пиво пить сговаривались.

— Вот! Настоящего оперативника сразу видать! Влет вычислил… И мандаты показывать — без нужды, — хмыкнув, улыбнулся Иванов. — Молодец! Тебя как звать-то?

— Игнат.

— Ну, Игнат, рассказывай!

— Да что рассказывать-то? Убийца — Семушкин, по хулиганке у нас чалился. Морду… ой, извиняюсь… физиономию партийному начальству начистил. У себя там, в Капотне… Так ведь и было, за что! Тамошний партиец к девчонке его клеился! Вот Семушкин и не выдержал… Парень здоровый — челюсть партийцу сломал!

— Так, а за что же это он — Зайцева? Да еще при всех, на людях.

— Так, а сами-то что, не догадываетесь? — Алешин повел плечом. — По-честному-то, никакой Семушкин не убийца. «Торпеда» он!

— Торпеда, это… — повернулся к доктору Шлоссер.

— Я знаю, что такое «торпеда», — Иван Павлович потер переносицу. — Человек, «заряженный» на убийство. Хорошо бы узнать, кто его зарядил? Кто эту «торпеду» направил?

— Вот, товарищ все понимает! — улыбнулся Игнат.

— Это наш консультант, — поспешно представил Валдис. — Иван Павлович Петров из Наркомздрава.

— Ясненько! — оперативник потер руки. — Ну, если вы здесь уже все, то прошу ко мне в каморку. Там и поговорим.

Алешин повернулся к свету…

Доктор закусил губу — глаза-то у тюремного опера были разные! Левый — голубой, а правый — зеленый!

Показалось?

Иван Палыч всмотрелся внимательней…

Нет, точно! Оперативник Бутырской тюрьмы — тоже гетерохромный… А что, если… Нет, пожалуй, староват. Хотя — щуплый, может и сойти за подростка.

— Вы что так на меня смотрите? — удивился Игнат.

— На знакомого одного похожи. Очень! — доктор улыбнулся. — У вас родственников в Зареченске нет?

— Я вообще сирота, — пригладил волосы оперативник. — И про Зареченск впервые слышу.

Кабинет Алешина располагался здесь же, в административном крыле у круглой замковой башни, только этажом выше. Действительно — каморка, где-то метра три на четыре. Продавленный топчан у стены, старый конторский стол, несгораемый шкаф, на стене — портрет Карла Маркса. Единственное, забранное чугунной решеткой, окно, выходило на Новослободскую.

— Старший в камере, где сидел Семушкин, некий дядя Женя, — кивнув на топчан, Игнат уселся за стол. — В миру — Евгений Фишер. Верно, слыхали?

— Ну, конечно! — почему-то развеселился Иванов. — Кто ж про дядю Женю Фишера не слыхал? Шнифер знаменитый! Это не он в двенадцатом году в Варшаве ювелирные лавки чистил? И еще в Лодзи, кажется…

— Он! — Алешин довольно кивнул, словно бы дядя Женя Фишер был не вором, а знаменитым артистом, знакомством с которым можно было бы гордиться и при случае прихвастнуть.

— В камере и «наседки» есть… Но, Фишер их, похоже, вычислил и на коротком поводке держит, — поежившись, оперативник с хрустом потянулся. — Завтра с дядей Женей поговорю. Но и так, кое-какие наметки имеются.

— Так поделись, Игнат! — подбодрил Шлоссер.

— Что и делаю! — Алешин пригладил волосы и, не удержавшись, зевнул, прикрыв рот рукою. — В общем, так. Дело это за версту марафетом пахнет! Я этого Зайцева помню. Торговал морфием, попался, но соскочил. Погоняло у него — Аптекарь. Заказал его кто-то из жиганов, скорее всего… но, может, и из шпаны. Марафетчики — это точно! Маляву заслали, заставили дело мокрое сладить. На чем они Семушкина прижучили, пока не знаю… Но, завтра попробую узнать. Впрочем — уже сегодня.

— Так, думаешь, расколется Семушкин?

— Если дядя Женя позволит. Маляву ведь ему прислали, не Семушкину же!

— Однако, — Шлоссер покачал головой. — Фишер может и не сказать ничего. И Семушкину запретит. Скорее всего!

— Может, и так, — согласился опер. — Но, не совсем. Дядя Женя — человек старых правил, новых людей не слишком-то жалует. Особенно — бандитов и шпану. Если скажем, жиганы маляву прислали, или там, марвихеры, городушники, шниферы, театралы, даже уличники… Ни черта мы тогда не узнаем! А вот если бандиты или шпана — то шанс есть.

Для обычного гражданского человека фраза, произнесенная сейчас опером, выглядела бы какой-то тарабарщиной! Для обычного… Но, только не для доктора! Иван Павлович все же достаточно долго общался с чекистами, да и старый зареченский друг его, Алексей Николаевич Гробовский, тоже немало на эту тему просветил. Кстати, письмо прислал намедни. Надо бы не забыть ответить…

Что же касается того, что только что сказал Алешин, то сие не представляло для доктора никакой тайны. Жиганами именовались авторитетные воры, каторжники, марвихеры — воровская элита, карманники, «работающие» в банках, на вокзалах, в аристократических салонах… Шниферы вскрывали сейфы. Отмычками, а не грубой силой, как те же «медвежатники»… Всех остальных — городушников, театралов и прочих — называли так по месту совершения краж.

— Ну, что же, до завтра тогда.

Все принялись прощаться.

— Если что — извещу сразу же по телефону! — обещался Игнат.

Выйдя в коридор,