Эссе о Юрии Олеше и его современниках. Статьи. Эссе. Письма. - Ирина Григорьевна Панченко

лицо, источенное оспой, тело, до костей изглоданное то ли лихорадкой, то ли страстью истребленная, узкая ряса как мундир: атаман Ангел – смесь солдата с расстригой. Надтреснуто, в форме раздумчивых афоризмов роняет приговоры, глаза невидяще смотрят сквозь обреченного. Это черный рыцарь идеи, вполне отождествивший себя с ее карающим мечом.

Комиссар же по-земному зауряден: фигура чуть бабья, оплывающая полнотцой. Но по гонорку, начальственному покрикиванию на случайных спутников видно: они ему сырье, несовершенный материал для величественного храма новой веры, «контриков» бы лишь среди них выявить да документики на свет пересмотреть. Он тоже посланец идеи, ради которой не щадит других, но и себе не придает особого значения: плененный, он почти спокойно приемлет смерть, рассудя, верно, что ей не остановить общей победной поступи.

Сошлись два фанатизма. Они не слышат и не хотят услышать друг друга, ибо мнят: двоим им нет места на земле. Идеи, претендующие на монопольность, далеки от абстрактного парения схватки идейной, им подавай физическую расправу, торжествующее сминание чужой плоти в кровавое крошево».[248]

Казнь комиссара описал В. Огнев: «Мужественно, самоотречённо умирает Комиссар. Он не хочет закрывать глаза, когда его распинают на плахе, и Ангел, почти рыдая от бессильной ненависти, кричит подручному: «Закрой ему глаза!». Более того, Ангел должен был предстать в сцене казни больным, умирающим. Согнутый, кашляющий, он сбрасывает перед убийством комиссара чёрную хламиду и оказывается весь в белом – Ангелом смерти».[249]

Чтобы зверства бойцов отряда Ангела и им подобных сделать ещё крупнее, группу пассажиров дополнили двумя женщинам. Старшая крестьянка была на сносях – следствие изнасилования, а девочка-подросток в киноновелле представала поруганной и растерзанной, хотя сцена насилия, совершённого над ней, не была показана.

Смирнов и не догадывался, какая пирамида контролирующих органов и персон возвышается над ним. Вот что ждало каждую снимающуюся на студии картину:

«Фильм начинали цензуровать, браковать и «исправлять» уже на самых ранних стадиях. Готовую картину гнали по второму кругу, снова цензуруя воплощение замысла, требуя исправлений, чтобы прогнать его подальше от зрительских глаз «третьим экраном» или вообще отправить на полку. Такая метода требовала создания разветвлённой службы идеологического контроля в виде редакторов (только в игровом кино к концу 1960-х годов их корпус насчитывал свыше 400 душ), сценарных коллегий, художественных советов, ведомственной коллегии, возглавляемой министром и его замами», – писал журналист Николай Ямской.[250]

И это ещё далеко не всё, что в виде препятствий стояло перед создателями кино. Существовали и печатные инструкции, которыми руководствовались работники Главлита. Важнейшим из них являлся список так называемых закрытых тем, «обсуждение которых было недопустимо». Вот некоторые из этих тем: «В художественных произведениях недопустимо изображать высших партийных и государственных деятелей иначе, как в апологетических тонах, запрещена отрицательная оценка революции, индустриализации, коллективизации, побед на войне, русского патриотизма, не рекомендуется сосредоточивать внимание на человеческих пороках, нельзя касаться сексуальных извращений, не допускаемы слишком откровенные интимные сцены, не поощряется модернистское экспериментаторство, <…> не рекомендуется цитировать Библию и не поощряется популяризация библейских и евангельских сюжетов».[251] Эти цензурные требования просуществовали вплоть до перестройки. В 1967 году, когда снимался фильм «Ангел», они действовали в полную силу.

…И вот наступило 29 октября 1967 года, день просмотра. Очевидно, имел место донос, потому что на этот раз режиссёр Юрий Егоров, что не было принято, выгнал всех студийных из просмотрового зала, «чтобы не смотрели антисоветчину» (Откуда знал о фильме, об отношении к нему начальства?). Просмотр был объявлен закрытым.

Но без проекции фильма на экран обойтись нельзя. В проекционной будке за спину киномеханика прячутся изгнанные из зала редакторы и смотрят в глазок на умилённых нищих Шепитько, на страшных бандитов Смирнова…

Когда окончился просмотр, непрошеные зрители услышали реплики об «Ангеле» главного верховного начальства в адрес студийного:

– Непраздничный фильм!

– Как вы набрались наглости показать нам эту картину?..

Илья Суслов припомнил такое выступление:

«А потом был приемный худсовет. И на нем встал печальный Константин Симонов, который сказал:

– Я не мог без слёз смотреть эту картину. Какие жесткие и точные краски! Какая пронзительная боль! Какие талантливые режиссеры и актеры! Но…

Тут Константин Симонов раскурил трубку и, слегка грассируя, сказал:

– Но как коммунист я не могу себе представить этот фильм на наших экранах. Ведь если то, что показано в этом фильме, правда, то тогда нам не нужно было делать эту революцию! А с этим, как коммунист, я никак не могу согласиться. Вот почему, полагаю, мы должны прийти к пятидесятилетию нашей родной Советской власти с другими подарками».[252]

Одним словом, скандал и полный разгром. Пытаясь спасти ситуацию, режиссёр сократил своё детище с 52 до 34 минут, снизил накал жестокости в фильме, о чём впоследствии очень жалел.

«14 ноября, после косметических поправок самого А. Смирнова, Г. Чухрай показал новеллу снова, ещё не зная, что в киноглавке уже лежит бумага о том, что новелла является «браком» и потому расходы можно списать» [253]

Киносборник не состоялся. На экраны вышла только жизнерадостная «Мотря», а фильмы Шепитько и Смирнова чиновники объявили «идейно порочными». Картина «Ангел» со страшной сценой казни комиссара была признана «неэстетичной», а Смирнову предъявили обвинение в том, что он «дегероизировал сопротивление врагу во время Гражданской войны».

Ещё раз вспомнили об «Ангеле» на заседании секретариата правления Союза кинематографистов, состоявшемся 16 мая 1968 года. Заведующий сектором кино, заместитель заведующего Отделом культуры ЦК КПСС Филипп Ермаш, заявив о «попытках протащить буржуазную идеологию в нашу литературу и искусство», обрушился на целый ряд запрещённых к показу фильмов. Работу Смирнова он развал примером «протаскивания буржуазной идеологии», в которой режиссер «дошел до понимания места человека в жизни общества с позиций "Голоса Америки"».[254]

Таким образом, повесив на фильм ярлык «идеологическая диверсия», обрекая картину на гибель, никто из ответственных лиц не заинтересовался изобразительными открытиями в киноленте. А ведь в этом фильме Смирнов совместно с оператором Лебешевым применили новаторские методы работы со светом.

Чиновники из Госкино, не пропустившие фильмы Смирнова и Шепитько, были не на шутку напуганы. Обычно неугодные фильмы «клали на полку» или смывали, а тут впервые все плёнки вместе с исходными материалами приказали сжечь. И они были преданы огню. Немедленно уничтожены на следующее утро после повторного просмотра и в тот же день принятого решения.

Но не ведало трусливое киношное начальство о силе человеческой и профессиональной солидарности. В ночь перед «костром» оператор Павел Лебешев уговорил работниц кинолаборатории «Мосфильм» отпечатать с опальных картин по одной подпольной копии. И монтажёры, рискуя потерять работу,