Чёрный ратник 6 - Макс Гато

Он не блефовал. Либо блефовал так, что проверять не хотелось. Заряженная руда в подполе каменного дома посреди деревянного города могла снести всё до самой воды.

— Ищите городского, — сказал он и ушёл обратно за дверь.

Я отправил Соловьёва с Прохором искать того, кого местные назовут сами.

Сам же подозвал Зарецкого:

— Пока будем говорить, присмотрись к дому. Мне нужно знать, есть ли у них заряженная руда.

— Сделаю, — бодро отозвался Зарецкий.

Соловьёв с Прохором вернулись быстро, и не одни.

Человек, которого они привели, шёл сам, без понуждения, и по дороге о чём-то спрашивал Соловьёва. Высокий, худой, лет сорока, в добротном кафтане, особенно по здешним меркам. Лицо длинное, гладко выбритое — редкость в этих краях. Держался прямо и на моих людей смотрел без страха, хотя при этом и без вызова.

Подойдя, он остановился в трёх шагах и поклонился. Не в пояс, но и не небрежно.

— Радим Хлопов, ваше благородие, — раздался мелодичный голос. — Управляющий городским хозяйством, поставлен ещё при прежних господах.

— Тимофей Темников, — отозвался я. — Барон Озёрполя.

Я развернул перед ним грамоту.

Хлопов взял её обеими руками, аккуратно, за края и прочитал. Читал он быстро и глазами, а не по слогам, и на печать посмотрел в последнюю очередь.

Грамотный. И не в первый раз держит имперскую бумагу.

— Настоящая, — сказал он, возвращая грамоту и снова наклоняя голову. — Простите мою прямоту, ваше благородие, но нынешнего дела она не решает.

— Объяснись, — сухо отозвался я.

— В том доме сидят люди, которые служат человеку, называющему себя бароном Тарусиным, — Хлопов сложил руки перед собой. — Он объявил себя владельцем этой земли по праву крови. Собирает подать, чинит дорогу к перевалу, гоняет разбойников. Плохо гоняет, но гоняет.

— Он не Тарусин, — возразил я.

— Возможно, ваше благородие. Я его родословной не занимался и доказательств ни за, ни против не видел, — Хлопов помолчал, подбирая слова. — Но если род не пресёкся и наследник жив, то земля не была выморочной. А значит, канцелярия могла ошибиться. И тогда получается два законных права на одну землю, а такое решает не меч, а имперский суд.

Я молча слушал Хлопова. Говорить, надо признать, он умел.

— Я предложил бы отпустить тех, кто в доме, — осторожно сказал Хлопов. — Пусть уходят в крепость. А после послать в Москву и запросить решение. Полгода, может, год, и всё встанет на свои места, законно и без крови. Город это переживёт.

Он говорил спокойно и разумно, и в его словах не было наглости или подвоха. Он действительно предлагал лучшее, что видел.

Я дал ему договорить и подошёл ближе.

— Хлопов, — сказал я. — Слушай меня внимательно, потому что повторять я не стану.

Он замер.

— Эта земля моя. Моя по праву сильного, и грамота тут только для порядка. Настоящий Хват Тарусин или самозваный, меня не заботит, хотя я уже знаю ответ. Всякий, кто на мою землю покусится, живым из неё не уйдёт.

— Ваше благородие…

— Я не закончил, — прервал его я, не повысив голоса. — Тех, кто сидит в доме, я вырежу. Всех до последнего, с бочками или без. Потом я перекрою дороги, и Вельча просидит без хлеба ровно столько, сколько у Хвата есть запасов, а после его люди сами вынесут мне его голову. А тебя, Хлопов, я отправлю на плаху как подельника мятежника. Именно так это и будет выглядеть в бумагах, и никакой суд с этим спорить не станет.

Хлопов побледнел. Это было заметно даже при дневном свете.

— Если ты рассчитывал усидеть где-то между мной и Хватом, — закончил я, — то не выйдет. Здесь только одна сторона.

Хлопов молчал несколько мгновений, и я видел, как он судорожно соображал.

— Я вас понял, ваше благородие, — сказал он наконец, и голос у него был спокойным, хотя дался ему этот тон непросто. — Дозвольте тогда сделать иначе. Я поговорю с теми, кто в доме, и выясню, чего они хотят на самом деле. Может статься, там не все готовы помирать за Хвата, а знать, чего они просят, вам полезнее, чем гадать.

Это было разумно, и это была попытка остаться полезным.

— Один шанс, — сказал я. — Дальше решаю я.

— Этого достаточно, ваше благородие.

Радим Хлопов поклонился и уже собрался идти, но я его придержал.

— В городе есть храм? — поинтересовался я.

Хлопов не ожидал такого поворота, однако сохранил спокойствие.

— Есть, ваше благородие, — он прочистил горло. — На северном конце, у самой воды. При нём отец Николай, он тут дольше всех живёт.

Я повернулся к своим.

— Никого не выпускать и не впускать, — приказал я. — Если попробуют выйти с бочками — убить всех, не разбираясь.

Ярослава кивнула.

— А переговоры? — спросил Хлопов.

— Переговоры подождут моего возвращения.

Я посмотрел на дом. Изнутри так и не было ни следа движения. Зарецкий тем временем осторожно работал, укрывшись в соседнем переулке. У меня как раз было время, чтобы добраться до нужных бумаг. И Хлопова я собирался придержать.

Я развернулся и зашагал в указанном направлении.

Северный конец города оказался тише южного. Дворов здесь было меньше, они стояли реже, и между ними уже проглядывала вода. Храм я нашёл сразу, потому что перепутать его было не с чем.

Низкий сруб на каменном основании, вросший в берег у самой воды. Брёвна почернели от времени и стали похожи на камень. Перед входом стояли три деревянных столба в человеческий рост, обточенные ветром до гладкости, и на каждом были вырезаны знаки. Руны старше букв.

К столбам были привязаны лоскуты. Много, сотни, разных цветов, выцветших до серого. Ветер с озера шевелил их всех разом.

Дверь была открыта.

Внутри пахло дымом, сухими травами и старым деревом. Свет падал через два узких окна и через дыру в кровле над очагом. Вдоль стен тянулись полки, а на полках лежали вещи: ножи, кольца, детские игрушки, гребни, обломок меча.

У очага сидел старик. Он был очень стар и очень худ, в простой рубахе до пят, подпоясанной верёвкой. Волосы белые, редкие, борода до груди. Руки лежали на коленях, и кисти у него были крепкие.

Когда я вошёл, он повернул голову. Глаза у него были молочно-белые. Оба. Он выглядел так, как и описывал его Ефим.

— Проходите, — сказал старик и указал на лавку у стены. — Садитесь, гость дорогой. Обогрейтесь у огня, с вас вон вода течёт.

Он поднялся с удивительной для его лет лёгкостью и пошёл к очагу, не касаясь стен и ничего не задевая.

— Простите, что не встретил, как подобает, — продолжил он, подкидывая полено. — Я