Чёрный ратник 6 - Макс Гато

Хлопов, стоявший у окна, только неловко улыбнулся, принимая комплимент.

— По-другому никак, ваше благородие, — сказал он спокойно. — Если бы я начал прятать зерно, следующей же зимой в городе стало бы на десяток дворов меньше.

Ярослава листала дальше, водя пальцем по строчкам, и вдруг остановилась.

Вернулась на несколько страниц назад. Сверила две записи и нахмурилась.

— Погоди-ка, — задумчиво произнесла она.

— Что там? — спросил я.

— Собранное с деревень и отправленное в крепость не сходится, — Ярослава подтянула к себе вторую книгу, ту, что за прошлый год. — Но не сильно. Процентов на пятнадцать, может, чуть больше. Но так из года в год, ровно, как по линейке.

— Недоимки, — подал голос Хлопов от окна. — Часть зерна портится в дороге, часть уходит на прокорм тех, кто везёт. Дороги здесь скверные, ваше благородие, а телеги ещё хуже. Обычное дело.

— Пятнадцать процентов каждый год это не обычное дело, — Ярослава не подняла головы от книги. — Это либо очень плохая дорога, либо халатность.

Хлопов невозмутимо развёл руки в стороны.

— Справлялись как могли, ваше благородие, — обратился он ко мне.

— Я сверю записи, но мне бы помощника, — сказала мне Ярослава. — Дай мне книги на несколько дней. Я пройду по каждому году отдельно и сверю с тем, что помнят в деревнях. Ефим наверняка помнит, сколько с Браневки брали.

— Помощника найду, — пообещал я.

А затем отпустил Хлопова заниматься его прямыми делами — списками желающих в дружину и на работы. Радим поклонился и вышел спокойным шагом, не придав обвинению Ярославы особого значения.

Ярослава проводила его взглядом до самой двери.

— Или я ошибаюсь, — сказала она, когда шаги стихли, — или наш управляющий не так чист, как выглядит.

— Разберёшься — доложишь, — сказал я. — И пока разбираешься, не показывай никому записи. Не факт, что воровал Хлопов.

Ярослава спорить не стала и только тяжело вздохнула.

Следующие пару дней я потратил на то, чтобы оценить Озёрполь и масштаб проблем внутри.

Не как барон, объезжающий владения, с людьми за спиной и с видом хозяина, а как человек, которому нужно понять, с чем он имел дело. Я ходил один или с Иваном, без свиты, и город постепенно переставал казаться чужим. Местные, конечно, косились, но в остальном никакой враждебности не было.

Из плохих новостей, пристань оказалась хуже, чем выглядела с холма.

Свай было десять, но три сгнили у основания и держались на честном слове и на соседних брёвнах. Доски настила прогибались под ногами, а в двух местах их просто не было. Две лодки лежали кверху днищем и требовали смолы и ремонта. Плоскодонная баржа, вытащенная на берег, пролежала там так долго, что в щелях днища уже проросла трава.

У воды работали три семьи рыбаков.

Прошка, тот самый, что заговорил со мной на площади, оказался старшим над всеми тремя. Не по должности, а по возрасту и по тому, что остальные слушали его первым. Ему было под шестьдесят, руки у него были жилистые и все в мелких белых рубцах от лески и крючков.

— Рыба-то есть, барин, — сказал он, перебирая сеть и не глядя на меня. — Озеро богатое, ежели знать, где ловить. Осенью сиг идёт, зимой налим, летом что попроще. С голоду мы не мрём.

— А чего тогда не торгуете? — спросил я.

— Дык некому, — Прошка бросил сеть и выпрямился. — Купцы через нас уже который год не ездят, а сами мы далеко не свезём. Свежая рыба два дня живёт, и всё. Солёную бы возили, да соли нет.

— Не понял, — нахмурился я. — В Серебово, согласно карте, солеварня. Да и вода же в озере солёная.

— Была солеварня, — поправил меня Прошка и тяжко вздохнул. — При старых господах, а нынче там варница стоит порушенная и всё заросло. Я туда сам года три назад ходил, глядел.

Прошка посмотрел на меня искоса, единственный раз за весь разговор.

— Разберусь, — пообещал я.

— Дай-то боги, барин, — сказал он и вернулся к сети.

Рынок оказался ещё скуднее пристани.

Пять навесов, из которых торговали под тремя. Старуха с сушёными грибами, разложенными на холстине. Мужик с точильным камнем и двумя топорами, которые он, судя по всему, продавал уже не первый месяц. И ещё двое, торговавшие одним и тем же — вяленой рыбой и репой. Конкурировать им было не с кем, кроме друг друга, и оба смотрели друг на друга кисло.

Раньше здесь, судя по числу навесов и по вытоптанной земле, стояли рядов пятнадцать.

Кузня стояла на восточном конце, у ручья, и Кузнецовы уже перебрались туда всем семейством. Меха они починили за два дня, горн разожгли на третий, и теперь оттуда с утра до вечера доносился стук.

Игнат вышел мне навстречу, чёрный по локоть и очень довольный собой.

— Работы вагон, господин барон, — сообщил он, вытирая руки о фартук. — Подковы почти у всех сношены, наконечники нужны, обручи на бочках рассохлись. Мы уж и лемех один починили, мужик принёс, чуть не плакал.

— Прибыльное дело, — усмехнулся я.

— Дык чем ему платить-то, — Игнат почесал затылок. — Обещал курицу к осени.

— Записывай всё, что делаешь и кому, — проинструктировал его я. — Осенью разберёмся, кто чем расплатится.

— Это можно.

Игнат помялся.

— Только я это… грамоте неучен.

Я замер. Вот как выходило.

— А братья чего? — поинтересовался я.

— Первуша считать умеет, — гордо заявил Игнат. — Он от деда научен. А курицу уж нарисуем.

Я еще раз усмехнулся.

— Ну давайте, рисуйте. Главное, чтоб запись была.

— У нас железа маловато, — пожаловался Игнат. — Старые запасы Хват вычерпал, а нового взять негде. Пока хоть оружие у хватовских перековываем, но со дня на день все, и его не будет.

Мне добавилась еще одна задача. А к ней и небольшая заброшенная мельница на Мутнице в придачу.

Колесо было цело, жернова целы, механизм смазан — мельник за ним следил, хотя мельница не работала второй год. Молоть было нечего: зерна в городе почти не осталось после двух лет поборов, а до нового урожая было далеко. Да и не сажал никто.

Мельник, сухой мужичок неопределённого возраста, показал мне всё хозяйство и под конец сказал:

— Пустите зерно, барин, и она через день пойдёт. Она у меня в порядке.

Агата тем временем нашла себе занятие быстрее всех остальных. В городе жила бабка-знахарка, и через день после нашего прихода Агата уже сидела у неё во дворе, разбирая какие-то травы с азартом, который у неё появлялся только рядом с тем, что можно разложить на составные части. Бабка сперва шипела на неё,