Чёрный ратник 6 - Макс Гато

Второй ящик оказался тяжелее. В нём лежали заготовки для клинков, штук сорок.

Соловьёв присвистнул и взял один наконечник, покрутил в пальцах.

— Такие в деревенской кузне не куют, — вынес вердикт он. — Это городская работа, и не из дешёвых. Тим, тут на две сотни стрел одного только железа.

Я обернулся к Мясоеду, который стоял в десяти шагах и старательно смотрел в другую сторону.

— В договоре про наконечники ни слова, — сказал я. — Я читал внимательно. Зерно, железо в полосах, соль, ткани. Ни про оружие, ни про заготовки ничего не значилось.

Приказчик молчал.

— Игнатий, — поднял голос я.

— Я вожу, что грузят, ваше благородие, — сказал он негромко, не оборачиваясь. — И не спрашиваю, что в ящиках, потому что мне за это не платят.

— Но ты знаешь, что в них, — настоял я.

Мясоед наконец повернулся, и лицо у него было усталое.

— И мне от этого лучше не станет ни на волос, — выдохнул он.

Я решил не трогать приказчика, чтобы пока не создавать себе больше проблем. Вот только раз уж эти ящики с оружием в бумагах не значились, то и в расписку я их заносить не стал.

Потом сел писать письмо.

'Его милости барону Ждану Векшину из Саровска.

Я, Тимофей Темников, барон Озёрполя, извещаю вас о нижеследующем.

Сего дня на моей земле мною задержан обоз в восемь телег, шедший в крепость Вельча, которую занимает беглый сотник, называющий себя бароном Тарусиным. Означенный сотник ни грамоты, ни иного права на землю не имеет, а имеет лишь мечи, которыми взял её два года назад.

Груз изъят мною по праву владетеля. Опись прилагается. Люди ваши целы, лошади при них, обиды им не чинилось.

Полагаю, что ваша милость заключала договор осенью, не зная о решении имперского раздела, и что мятежник ввёл вас в заблуждение, назвавшись именем угасшего рода. Полагаю также, что ваша милость, узнав правду, не пожелает продолжать помогать человеку, поднявшему оружие против воли Империи.

Я не ищу с вами ссоры. Мы соседи, и нам обоим полезнее торговать, чем считать убитых.

Приглашаю вашу милость к разговору. В любое время, в любом месте, какое вы укажете на моей земле или на нейтральной.

Тимофей Темников, барон Озёрполя'.

Я поставил подпись и приложил печать.

Ярослава читала через плечо и, когда я закончил, покачала головой.

— Ты дал ему выход, — сказала она. — Всё письмо построено так, будто он невиновная жертва обмана.

— Да, — спокойно сказал я.

— Но он не жертва.

— Разумеется. Он подписал договор с человеком без титула за полгода до раздела, а это значит, что он знал про Озёрполь задолго до того, как узнал я, — я свернул письмо. — Но если я напишу это прямо, он обязан будет ответить силой, потому что иначе потеряет лицо. А так у него есть возможность отступить и сохранить вид, будто его провели.

— И ты думаешь, он отступит?

— Мне всё равно, — спокойно отозвался я. — Но теперь у него есть выбор, а у меня бумага, в которой я предложил мир первым. Если он всё-таки придёт с дружиной, это письмо будет лежать в имперской канцелярии и работать на меня.

Ярослава помолчала.

— Иногда ты меня пугаешь, — сказала она.

— И это, — совершенно серьёзно ответил я, — очень хорошо.

Мясоеду я отдал и расписку, и письмо, и велел везти оба в руки барона Саровского.

Он спрятал бумаги за пазуху, поправил шапку и посмотрел на телеги, которые уже уводили в сторону города.

— Ваше благородие, — сказал он вдруг. — Дозвольте совет.

— Говори.

— Ждан Векшин человек не злой и не глупый. Но он двадцать лет сидел на своей земле и всё это время смотрел на юг, за гряду, на то, что теперь ваше, — Мясоед выдержал паузу. — Он рассчитывал, что при разделе Озёрполь отойдёт к нему.

— Спасибо за прямоту, — ответил я. — Вот только одних расчётов ему больше не хватит.

Мясоед забрался в седло, кряхтя.

— Просто воевать будете вы, — пожаловался он напоследок, — а по дорогам ездить мне. Несподручно.

Он тронул лошадь и поехал к своим.

Обоз мы привели в город без дальнейших проблем.

Восемь гружёных телег, вкатившихся на площадь, произвели больше впечатления, чем всё, что я говорил с крыльца в прошлые дни. Народ высыпал смотреть, и смотрели молча, но интересно было всем.

Разгружали груз и распределяли всё до темноты. Зерно свезли в амбар при мельнице, соль под замок в подвал большого дома, железо отправили Кузнецовым, ткани оставили под опись.

Игнат Кузнецов, когда увидел двадцать полос железа, некоторое время просто стоял рядом с ними без слов.

— Барин, — сказал он наконец. — Этого мне на полгода хватит.

— Не хватит, — возразил я. — Но в ближайшее время будет с чем работать.

Ящик с наконечниками я отдал Тишке. Тот открыл его, взял горсть, перебрал пальцами и просиял так, как не сиял с поместья Вяземских.

— Гранёные, — сообщил он мне, показывая. — Такие кольчугу берут с пятидесяти шагов. У нас таких отродясь не было.

— Не трать попусту, — предупредил его я.

Луна с Ярославой считали всё до ночи и записывали в новую книгу, которую Луна завела в первый же день. Когда я зашёл к ним ближе к полуночи, Луна как раз подводила итог и выглядела при этом слишком довольной для человека, который третий час складывает состав груза в столбик.

— Скажу тебе главное, — заявила она, не поднимая головы. — До осени город не умрёт с голоду. Зерна хватит и на прокорм, и на посев, если сеять сейчас, а ещё останется на прокорм дружины.

— А деньги? — спросил я.

— Денег как не было, так и нет. Но соль стоит дорого, а её тут шесть кулей. Если продать половину проезжим — а проезжие рано или поздно поедут, куда они денутся, — то получится заработать серебро, — Луна наконец подняла глаза. — Иными словами, ты только что перестал быть нищим бароном.

— Ну спасибо, — отозвался я.

— Теперь ты просто бедный.

Луна улыбнулась собственной шутке.

— Но все еще барон, — поправил её я.

А следующим утром я вызвал Хлопова.

Он пришёл быстро, поклонился и встал у стола, ожидая распоряжений.

— Расскажи мне про соседей, — сказал я. — Про всех, кто есть вокруг на три дня пути. Кто, чем владеет, сколько людей, чем дышит.

Хлопов кивнул, будто ждал этого вопроса давно.

— С севера Саровск, ваше благородие. Барон Ждан Векшин, лет пятидесяти или чуть больше. Баронство у него большое, часть земли получил при имперском разделе, но, если верить разговорам,