Чёрный ратник 6 - Макс Гато

ельник, тёмный и густой, из тех, в которых даже в полдень стоит сумрак. Дорога сузилась до тропы. Один раз слева, шагах в тридцати, что-то тяжело двинулось в подлеске, и Иван потянулся к топору, но Прохор поднял ладонь.

— Лось, — прошептал Прохор.

— С чего ты взял? — спросил Иван.

— Медведь по весне так не ходит, — отозвался Прохор.

— Двигаемся, — сказал я.

Мы направились дальше и проехали две деревни, если их можно было так назвать.

Первая, четыре двора на опушке, и из этих четырёх жилых всего два. Люди вышли смотреть на нас, и мужик с бабой стояли у забора, пока мы не проехали, но не сказали ни слова. Вторая побольше, восемь дворов у ручья, чуть побогаче, с общим выпасом и тремя коровами на всю деревню.

Там мы остановились напоить лошадей.

Староста, если он у них был, к нам не вышел. Вместо этого подошёл сухой мужик лет сорока в заплатанной рубахе и спросил осторожно, не сборщики ли мы.

— Не сборщики, — заверил его я. — Тимофей Темников, барон Озёрполя.

Мужик оглядел нас, а затем неуверенно спросил:

— А Хват как же, вашблагородие?

— Сидит в Вельче и оттуда не выйдет, — ответил я.

Он подумал над этим какое-то время, но почти сразу же заявил:

— Ну ладно.

И ушёл.

Ярослава посмотрела ему вслед и хмыкнула.

— Вот тебе и присяга новому владетелю, — сказала она.

— Далась мне их присяга, — ответил я. — Мне нужно, чтобы они работали и не разбегались.

Серебово показалось к вечеру, на исходе второго дня пути.

Деревня стояла на северно-западном берегу озера, там, где к воде подступала пологая песчаная коса. Навскидку чуть больше двадцати дворов. Беднее Браневки, и заметно: заборы низкие и латаные, крыши крыты дёрном, а не тёсом, и ни одного дома с подклетом.

Скотины почти не было. Зато лодок у воды лежало много. Восемь или девять, все старые, и половина явно давно не спускалась на воду.

Люди жили огородами и озером, и по ним это было видно.

Нас встретили без страха, но и без особой радости. Скорее с тем усталым любопытством, с каким смотрят на всё новое в местах, где ничего не происходит годами. Мужики побросали работу и подошли. Бабы остались у дворов, но тоже поглядывали на чужаков.

Старостой здесь была женщина. Ей было под пятьдесят, с широкими плечами и красными от воды руками, и звали её Марьей. Она вышла вперёд, вытирая ладони о передник, и оглядела нас без всякого поклона.

— Кто такие будете?

— Барон Темников, — в тон ей ответил я. — Озёрполь мой, Браневка моя, и вы тоже мои.

Марья постояла немного и задала уже привычный вопрос.

— А Хват как же?

— Сидит в крепости, — ответил я.

— Это хорошо, но лучше б вы его изжили совсем. Всем легче станет, — заключила она. — Тогда с чем пожаловали, барин? У нас взять нечего. Хват сюда и не ездил почти, потому как знал: возьмёшь у нас, а мы к весне помрём, и в следующий раз брать станет не с кого.

Мне деловой подход Марьи понравился.

— Мне бы посмотреть на солеварню, — сказал я.

И вот тут в её лице что-то изменилось. Она немного насупилась и поджала губы.

— Ежели велите, барин, то идёмте, — сказала она.

Промысел стоял в полуверсте от деревни, дальше по берегу.

Первым, что я почуял, был запах. Ржавый, металлический, он шёл от самой земли.

Марья вела нас через заросли, и кустарник рос на бывшей дороге, под травой лежала утоптанная колея, которую ещё не успело затянуть окончательно.

— Тут раньше телеги ходили, — сказала она, не оборачиваясь. — Каждый день по три-четыре. Соль в Озёрполь возили, оттуда дальше.

Заросли кончились, и мы вышли к ключам.

Их было пять, и все пять били из земли у самой воды, шагах в двадцати от кромки озера. Сочились, вытекая в углубления, которые кто-то когда-то выкопал и обложил камнем. Рассол стоял в этих ямах мутный, желтовато-бурый, и по краям каждой ямы нарос толстый слой корки. Белой снизу, ржавой сверху. Вокруг ям не росло ничего. Голая земля на десяток шагов, потом чахлая трава, дальше уже нормальные заросли.

Я присел у ближней ямы, зачерпнул ладонью воду и попробовал.

Соль ударила по языку сразу, крепко, с горечью на послевкусии. Намного сильнее, чем в озере.

— Надо же, — удивился я.

— А чего им сделается, — Марья пожала плечами. — Они тут были, когда меня ещё не родилось. Что из земли идёт в земле и остаётся.

— Пойдём, — позвал я за собой отряд.

Мы зашагали дальше по берегу, к варнице. Точнее, к тому, что от неё осталось.

Длинный сруб без окон, шагов двадцати в длину, одиноко стоял на берегу.

Я вошёл внутрь первым.

Стены стояли, почерневшие от копоти изнутри и от дождей снаружи, но крыша просела в середине и провалилась, и через дыру внутрь нападало столько всего, что пол под ногами хрустел.

Внутри было темно и пахло старой гарью. Свет падал через провал в кровле, косым столбом, и в этом столбе висела пыль.

Посередине варницы стоял цырен.

Железная сковорода занимала половину помещения — шагов десять в длину и шесть в ширину, с бортами в две ладони высотой. Она была склёпана из листов, и в местах клёпки железо разошлось. По краям цырен изъела ржавчина, но середина держалась: там металл был толстый и прокалённый до черноты.

Под цыреном был очаг, длинная выложенная камнем яма, но её засыпало обвалившейся кровлей и землёй.

Вдоль стены стояли лари — огромные деревянные короба, в каждый влезло бы по три телеги. Три из шести развалились полностью, доски разошлись и валялись рядом. Оставшиеся три кое-как сохранились, но когда я толкнул ближайший, он скрипнул и качнулся.

От ключей к ларям шли жёлоба на подпорках. Вернее, шли когда-то, а теперь от них остались обломки и трухлявые столбики, а сами жёлоба сгнили и рассыпались.

Зарецкий вошёл следом за мной и остановился, оглядываясь.

— Ну и разруха, — сказал он и тут же закашлялся от пыли. — Но хоть строили на совесть, раз не до конца развалилось.

Иван прошёлся вдоль цырена, постучал по нему кулаком в нескольких местах и прислушался к звуку.

— Середина цела, — сообщил он. — Края менять надо, а дыры Кузнецовы залатают. Железо-то у нас есть.

Ярослава смотрела вокруг с ощутимым сомнением.

— Здесь почти всё сгнило, — заключила она. — Нам бы и плотник не помешал.

— Всех не разыщешь, — вздохнул я.

За спиной у нас скрипнула доска. Я обернулся, но вместо Марьи в дверном проёме, против света, стоял