Чёрный ратник 6 - Макс Гато

Над третьей и шестой телегами висели знамёна. Тёмно-зелёные, с белой длинноногой птицей, как и сказал Прохор.

— Не соврал, — сказал Соловьёв, разглядывая их. — И вправду Саровские.

— Клим, займи позицию поперёк дороги, — распорядился я. — Не в узком месте, а там, где им видно, сколько нас. Соловьёв, своих на склон, чтобы стрела доставала до головы колонны. Не стрелять ни при каких обстоятельствах, пока я не скажу.

— А если они первыми начнут? — спросил Соловьёв.

— Тогда нам говорить будет не с кем, — холодно ответил я.

Мы спустились и встали поперёк дороги в двухстах шагах от идущего обоза.

Нас заметили почти сразу.

Колонна замедлилась, потом встала совсем. Передние конные подтянулись друг к другу и о чём-то заговорили, поглядывая в нашу сторону, а от середины обоза к ним поехал человек на серой лошади.

Он не носил доспех. Был в плаще и добротной шапке.

Я тронул коня и выехал вперёд, оставив своих за спиной.

Он тоже выехал один. Мы сошлись на середине.

Мужик был лет пятидесяти, полноватый, с аккуратно подстриженной бородкой, цепкими глазами и уложенными назад волосами. Он остановил лошадь, снял шапку и коротко поклонился мне, не слезая с седла.

— Доброго вам утра, — голос у мужика был немного хрипловатый. — Игнатий Мясоед, приказчик его милости барона Саровского. Веду обоз по договору, всё по чести, никого не трогаем и ни с кем не ссоримся.

— Тимофей Темников, — отозвался я. — Барон Озёрполя.

Мясоед моргнул. Только один раз, и хотя лицо у него осталось приветливым, но пауза перед следующей фразой вышла чуть длиннее, чем нужно.

— Вот оно как, — выдохнул он. — Слыхал я в дороге, что в Озёрполе перемены. Только слухи, знаете ли, дело такое. Сегодня один барон, завтра другой.

— Сегодня я, — отрезал я. — Завтра тоже.

— Дай-то боги, — приказчик поёрзал в седле и надел шапку обратно. — Ваше благородие, вы поймите правильно: я человек торговый, в баронские дела не мешаюсь. Мне велено довезти груз, я и везу. Куда именно это уж как в бумаге написано, а бумагу не я писал.

— Показывай, что там в бумаге написано, — приказал я.

Он полез за пазуху и вытащил свёрнутый лист, обёрнутый в промасленную тряпицу. Развернул аккуратно, двумя пальцами, и протянул мне, вытянув руку.

Я взял лист. Это оказался договор о поставках. Аккуратный писарский почерк, две подписи, две печати. Заключён минувшей осенью, сроком на два года.

Одна сторона — барон Ждан Векшин Саровский. Другая сторона — барон Тарусин Озёрпольский.

Не «Хват». Не «сотник». Барон Тарусин Озёрпольский, чёрным по белому, с печатью соседнего баронства. Векшин признал самозванца письменно, даже до того, как я вообще узнал, что такое место как Озёрполь существует на карте.

— Договор заключён осенью, — подметил я, не поднимая глаз от листа. — А имперский раздел земель закончился зимой. Твой хозяин подписал бумагу с человеком, у которого на тот момент не было ни титула, ни земли, ни прав.

Мясоед развёл руками в стороны и слабо улыбнулся.

— Ваше благородие, я в грамотах не силён, — оправдался он. — Мне велено везти, вот я и везу.

— Но образован достаточно, — возразил я, — чтобы держать при себе договор и знать, что в нём написано.

Приказчик промолчал, и это было честнее любого ответа.

Я свернул лист и убрал его за пазуху.

— Ваше благородие, — Мясоед всё-таки подобрался. — Это ведь копия для моего хозяина. Мне без неё возвращаться…

— Вернёшься, не переживай, — успокоил я его. — Но с другой бумагой.

Я развернул коня боком, чтобы видеть и его, и его колонну.

— Слушай меня, Игнатий Мясоед, и запоминай, потому что повторять я не стану. Груз я забираю. Изымаю для разбирательств по праву владетеля, потому что он идёт человеку, который держит в моей крепости оружие против меня. Это называется пособничество мятежнику, и по имперскому уложению за это отвечает не только тот, кто везёт товар, но и тот, кто послал.

— Ваше благородие…

— Я не закончил, — оборвал я его, не повышая голоса. — Тебе я дам расписку. В ней будет перечислено всё, что я взял, до последнего мешка, с моей печатью и моей подписью. Если твой барон когда-нибудь докажет, что имел право снабжать Хвата, он предъявит эту расписку в имперском суде и получит с меня всё до последнего рубля.

Мясоед смотрел на меня и быстро что-то соображал.

— А ежели не докажет? — поинтересовался он.

— Тогда расписка будет доказательством, что я его предупредил, — ответил я.

Приказчик кашлянул и погладил бороду.

— Люди мои при оружии, — сказал он наконец, осторожно. — Двадцать человек. Мне за груз перед хозяином отвечать.

Я оглянулся на свой строй.

Всадники стояли поперёк дороги, не двигаясь. На склоне справа, шагах в семидесяти от головы его колонны, поднялся Соловьёв — поднялся ровно настолько, чтобы его увидели, и лук у него был натянут. Рядом с ним встали трое.

Мясоед посмотрел туда. Потом на своих.

— Считай свои шансы сам, — невозмутимо сказал я. — Ты человек торговый, считать умеешь.

Мясоед считал недолго. Он шмыгнул носом и напялил шапку обратно.

— Расписку, стало быть, дадите, — услужливо сказал он.

— И письмо для твоего хозяина в придачу, — отозвался я.

— Людей чать не троните? — спросил Мясоед.

— Лошадей ваших и то, что на вас не трону, — пообещал я. — Пойдёте назад налегке, дойдёте за три дня.

Мясоед вздохнул, притом тяжело, не наигранно.

— Барин мне за это голову снимет, — пробормотал он и покачал головой. — И кричать будет долго.

— Зато вернетесь живыми. Разворачивай лошадей.

Приказчик развернул лошадь и поехал обратно к колонне.

Оружия никто так и не обнажил.

Двое из охраны попытались было спорить с Мясоедом, и один даже положил руку на рукоять, но приказчик что-то сказал ему коротко и негромко, и рука с рукояти убралась. Люди спешились, отвели лошадей в сторону и встали кучкой у обочины, наблюдая, как мои бойцы перегоняют телеги.

Клим расставил своих так, что если бы кто-то передумал, ему стало бы плохо очень быстро. Но никто не передумал.

Расписку я писал на телеге, положив лист на укрытый холстиной тюк, пока Ярослава считала мешки и ящики и диктовала мне числа.

Восемь телег. Сорок два мешка ржи. Двенадцать мешков ячменя. Шесть кулей соли — я отметил это отдельно, потому что соль в баронстве, где стоит брошенная солеварня, стоила дороже ржи. Двадцать полос железа. Четыре рулона сукна и две холста. Бочонок дёгтя, два бочонка смолы.

И два ящика, стоявших отдельно, на последней телеге, под холстиной и под верёвками.

— Открывайте, — сказал я.

Крышку сорвали топором.

Внутри, переложенные соломой, лежали наконечники для