От Вознесенского проспекта до реки Пряжи. Краеведческие расследования по петербургским адресам - Георгий Иванович Зуев

В «Замечаниях об русском театре» А. С. Пушкин приводит разговор молодых театралов, явившихся на спектакль прямо от актрис, с которыми был сам знаком. В письме к брату, датированном 1823 годом, поэт вспоминал «Истомину, за которой… когда-то волочился». По мнению П. Н. Арапова, «ухаживание за воспитанницами театральной школы было в большой моде у гвардейских офицеров и дворянских шалунов – театральных завсегдатаев».

Увлечение актрис гвардейскими офицерами начиналось еще в период их обучения в Театральной школе. Набережную канала на отрезке, занимаемом домом портного Кребса (№ 93), офицеры даже окрестили «Набережной любви».

В 1830-е годы в лейб-гвардии Гусарском полку, в который зачислили корнета М. Ю. Лермонтова, также существовал культ балета. Впрочем, подобное отношение к балетным спектаклям и балеринам являлось в то время своеобразной модой для всех завсегдатаев Большого театра. Гвардейский офицер Колокольцев писал в журнале «Русская старина»: «Офицеры переполняли театр. Все тогдашнее офицерство точно будто бы неведомой тогда силой было увлекаемо. Я не исключаю, впрочем, даже старших и даже тогдашний наш генералитет: ибо наши полководцы и дивизионеры не пропускали ни одного балетного спектакля…».

Общение с воспитанницами Театральной школы не ограничивалось одними спектаклями. Утром, когда к учебному заведению подъезжали театральные кареты, офицеры уже ожидали здесь своих возлюбленных верхом на лошадях и в экипажах. Журнал «Русская старина» отмечал: «Выждав, когда тронутся кареты, буквально набитые девочками, обожатели тотчас начинали перегонять кареты и отыскивать, где сидят их возлюбленные, которые сами тотчас же высовывались в окна карет. Тогда обожатели подъезжали, начинали разговор, передавались конфеты, фрукты и разные подарки, как-то: серьги, браслеты, колье и прочее. Тут обыкновенно происходили разные сцены с классными дамами, которые сидели в каретах с девочками и театральными чиновниками, сопровождавшими поезд. Разумеется, что все слова, просьбы и угрозы классных дам и чиновников оставались без успеха… По возвращении с репетиции в Школу около трех или четырех часов, повторялись те же самые проделки, потом вечером опять два раза, при проезде в театр и из театра».

Узнав о проделках военной молодежи, великий князь Михаил Павлович отдал строжайшее приказание по Гвардейскому корпусу: «Дошло до сведения Государя Императора, что многие из гг. гвардейских офицеров позволяют себе делать беспорядки в театрах и, по окончании театральных представлений, выходят на актерские подъезды и провожают воспитанниц как из театральной школы в театры, так и из театров обратно. Его Императорское Величество, с сожалением видя, что благовоспитанные господа офицеры столь отличного корпуса забывают достоинство свое и, не уважая публики, наводят ей беспокойств, – высочайше повелеть соизволил объявить о сем по отдельному гвардейскому корпусу. С.-Петербургский военный генерал-губернатор имеет особое высочайшее повеление брать под арест тех, которые будут замечены в провождении воспитанниц и прочих беспорядках».

Великий князь Михаил Павлович

Несмотря на грозные царские распоряжения и административные меры, предпринимаемые для сбережения покоя воспитанниц, гвардейские офицеры под видом полотеров или других служителей, а летом просто через открытое окно, проникали в будуары старших воспитанниц Театральной школы. Довольно часто эти романы заканчивались тем, что юные воспитанницы становились мамами в 14–16 лет и их театральная карьера оказывалась под угрозой. Дети, прижитые с актрисами офицерами гвардии, обычно впоследствии становились воспитанниками Театральной школы. Среди гвардейских офицеров особыми «способностями и выдумкой» в любовных делах с воспитанницами Театральной школы выделялся поручик лейб-гусарского полка и будущий декабрист А. И. Якубович. Его похождения к молодым танцовщицам превратились в столичные легенды. То он пробирался с раннего утра в репетиционный зал школы, переодетый сбитенщиком, то виртуозно проникал в будуары воспитанниц через окна верхних этажей здания.

Дочь актера Я. Брянского А. Я. Панаева, ученица Театральной школы, вспоминала: «Поклонники воспитанниц каждый день прохаживались бессчетное количество раз по набережной Екатерининского канала мимо окон школы… Воспитанницы вели счет, сколько раз пройдет обожатель, и мерой влюбленности считалось число прогулок… Пушкин тоже был влюблен в одну из воспитанниц-танцорок и тоже прохаживался одну весну мимо окон школы… Тогда была мода носить испанские плащи, и Пушкин ходил в таком плаще, закинув одну полу через плечо».

В августе 1831 года молодой сочинитель Н. В. Гоголь поселился на Офицерской улице в доме Брунста (дом не сохранился). 21 августа 1831 года он писал А. С. Пушкину, приглашая к себе в гости: «…Я живу на третьем этаже… квартира моя во второй Адмиралтейской части, в Офицерской улице, выход на Вознесенский проспект, в доме Брунста…». В тот период Николай Васильевич завершал работу над второй частью «Вечеров на хуторе близ Диканьки». В том же письме к поэту Гоголь поведал о своем впечатлении от посещения типографии Министерства народного просвещения, где уже печаталась первая часть этой книги: «…Любопытнее всего было мое свидание с типографией. Только что я просунулся в двери, наборщики, завидя меня, давай каждый фыркать и прыскать себе в руку, отвернувшись к стенке…». Этот одобрительный отзыв первых читателей «Вечеров…» – типографских наборщиков убедил Николая Васильевича, что он действительно писатель «совершенно во вкусе простого народа». Пушкин навестил сочинителя в его квартире на Офицерской улице. Обрадованный визитом поэта, Гоголь восторженно сообщал об этом великом событии В. А. Жуковскому: «…Пушкин, как ангел святой, не побоялся рогатого чиновника, как дух пронесся его мимо и во мгновение ока очутился в Петербурге, на Вознесенском проспекте и воззвал голосом трубным ко мне…». Чтобы расшифровать это загадочное письмо, следует вспомнить, что в столице Российской империи в то время объявили строгий карантин по случаю эпидемии холеры и на всех заставах («рогатках») выставили бдительные посты в лице чиновных людей («рогатый чин»), имеющих предписание не пропускать никого в город.

На Офицерской улице, в доме Брунста, Гоголь прожил до лета 1832 года. Отсюда он уехал в свою родную Васильевку.

Во время Отечественной войны 1812 года Александр Сергеевич Грибоедов служил в гусарах, но непосредственного участия в сражениях ему принять не довелось. В конце 1814 года получил отпуск и приехал в Петербург. Во время войны, в Брест-Литовске, Грибоедов познакомился со служившим в ополчении князем Александром Александровичем Шаховским – драматургом, поэтом, известным режиссером и заведующим репертуарной частью в дирекции Императорских театров – фактическим главой столичной сцены. В Петербурге будущий автор «Горя от ума» поселился на Офицерской улице (дом Лефебра), у своего дяди.

Сохранилось свидетельство о том, что какое-то время А. С. Грибоедов проживал «на одной лестнице» с Шаховским. Если это верно, то, действительно, одним из ранних петербургских адресов писателя, согласно свидетельству историка русского театра, был следующий: «В Офицерской улице, ведущей к Большому театру, в деревянном небольшом доме Лефебра, против дома Голлидея, где имели помещение многие служащие при дирекции и артисты». В этом доме Грибоедов жил до конца 1816 года.

В