Школа удивления. Дневник ученика - Константин Райкин

этим? Ты вообще задаешься вопросом, поймут ли тебя?» Поэзия, конечно, в этом смысле другое, потому что поэт как будто сам себе под нос что-то мурлычет, шаманит. Во всяком случае он, наверное, не чувствует такой близкой, как в театре, связи с читателем. Театр – это же непосредственная связь со зрителями, мгновенная связь с их реакциями.

Есть у Мандельштама стихотворение, которое Ахматова называла лучшим любовным произведением XX века. Они с Мандельштамом вообще очень друг друга одаривали словами. Я это стихотворение всегда знал, но лишь совсем недавно решился прочитать его вслух.

Мастерица виноватых взоров,

Маленьких держательница плеч!

Усмирен мужской опасный норов,

Не звучит утопленница-речь.

Ходят рыбы, рдея плавниками,

Раздувая жабры: на, возьми!

Их, бесшумно охающих ртами,

Полухлебом плоти накорми.

Мы не рыбы красно- золотые,

Наш обычай сестринский таков:

В теплом теле ребрышки худые

И напрасный влажный блеск зрачков.

Маком бровки мечен путь опасный.

Что же мне, как янычару, люб

Этот крошечный, летуче- красный,

Этот жалкий полумесяц губ?..

Не серчай, турчанка дорогая:

Я с тобой в глухой мешок зашьюсь,

Твои речи темные глотая,

За тебя кривой воды напьюсь.

Ты, Мария, – гибнущим подмога,

Надо смерть предупредить – уснуть.

Я стою у твердого порога.

Уходи, уйди, еще побудь.

Я как прочел вот это «Мастерица виноватых взоров», просто лишился дара речи. Читаешь и буквально падаешь внутри себя. «Виноватые взоры» – это один из способов скрытого женского кокетства, причем не буквального, не пошлого, не вульгарного. Но она в нем именно мастерица! Это очень здо́рово подмечено.

Поэтому и «усмирен мужской опасный норов», это понятно, узнаваемо. Но дальше вдруг загадка – «не звучит утопленница-речь». Ты как будто спотыкаешься. Почему вдруг речь – утопленница? Потому что утопленница эта молчит? Потому что речи нет? Почему дальше «ходят рыбы, рдея плавниками, раздувая жабры…»? Что это, откуда взялось? В этом небольшом стихотворении постоянно меняется образная система, меняется шифр. И дальше «…маком бровки мечен путь опасный. Что же мне, как янычару, люб этот крошечный летуче-красный, этот жалкий полумесяц губ». Дико чувственно, а при этом снова поменялась образная система. И вот уже янычар – турецкий воин, за ним возникает «полумесяц губ», то есть мусульманский религиозный символ, и дальше «не серчай, турчанка дорогая». Потом «за тебя кривой воды напьюсь», что имеется в виду? Сдохнуть можно, какие стихи! Но понять их, объяснить почти невозможно…

Литературоведы пишут огромные исследования по поводу этого стиха, но ведь пытаться его объяснить вот так буквально – это, извините, хрень собачья. Сделать это невозможно. Можно выстраивать какие угодно теории, но все они не имеют отношения к творчеству. Не стоит пытаться логически понять эти гениальные извивы его образной системы. Он меняет их свободно, как будто управляет божественным потоком. И либо ты это чувствуешь, либо нет. Объяснять это другими словами – тяжелое дело, которое сразу все упрощает и обескровливает. Это не тот ключ. Не нужно приводить к линейности эту изначальную божественную непредсказуемость. Вот ровно такое же ощущение у меня от спектаклей Бутусова и попыток критиков их впрямую объяснить и проанализировать.

Невозможно представить, что Мандельштам кому-нибудь преподавал бы, как писать стихи. Из биографических сведений известно, что отец Мандельштама говорил на смеси разных языков, был косноязычным, не соблюдал правил русской речи. А сын – гений слова в результате. Наверное, он от отца воспринял эту странную речевую позволительность. Мандельштам ведь очень часто говорит так, как остальным, всем нам, говорить нельзя: это не просто не по правилам, это практически неграмотно.

Ну вот как можно сказать «…тварь, покуда жизнь хватает, донести хребет должна»? Верно было бы сказать «покуда жизни хватает»… Или вот «Ладья воздушная и мачта-недотрога, служа линейкою преемникам Петра, он учит…» Кто «он»? Пётр? Но ведь о мачте же речь, о ладье! Это ведь только какой-то неграмотный школьник может так написать. А у Мандельштама подобное в стихах довольно часто встречается.

Есть замечательные статьи Сергея Аверинцева о Мандельштаме, в том числе в начале двухтомника его стихов. Я однажды был на лекции Сергея Сергеевича, он на меня произвел сильнейшее впечатление. Вообще, все самое лучшее, что о Мандельштаме написано, мне кажется, написано Аверинцевым. Вот он, в частности, говорил, что Мандельштам никогда не занимался рифмами, не оттачивал их, особого внимания на них не обращал.

И снова возвращаюсь к спектаклям Бутусова. Тут надо сказать, что Юра неизбежный человек в моей жизни. С одной стороны, он по внешним признакам для меня почти инородное тело, у него все не так, как я люблю. Притом что он в моей жизни уже очень давно: первое, что я у Бутусова увидел, был спектакль «В ожидании Годо» в Питере, мы вместе с Ромой Козаком смотрели. В спектакле играли молодые Константин Хабенский, Михаил Пореченков, Михаил Трухин, Андрей Зибров. Это было совершенно блестяще, поразительно! А еще до этого спектакля Костя Хабенский, окончив институт, показывался ко мне в театр. И на последнем показе, когда я уже окончательно решил его взять в «Сатирикон», он как раз читал фрагмент из монолога «В ожидании Годо». Было очень здо́рово.

А потом мы встретились с Юрой Бутусовым на сцене Большого театра, я тогда чуть ли не первый раз в жизни на ней стоял. Это было вручение «Золотой Маски», и на сцену поднимались не только лауреаты, но и все номинанты премии. Тогда мы с Юрой оказались рядом, и я прямо на сцене Большого театра договорился с ним о встрече. А он тогда в Москве еще ничего не ставил.

Мы встретились, он предложил несколько вариантов для постановки, и мы остановились на «Макбетте» Ионеско. Помню, что накануне этой премьеры я подумал: «Боже мой, мы никогда не выходили к премьере с таким неготовым спектаклем».

В том «Макбетте» было потрясающее оформление Шуры Шишкина – металлические зеркала, кубы, тряпичные манекены, шары, пиротехнические эффекты. Я волновался, но на премьере все как-то собралось в целое, было очень здо́рово, выразительно, необычно, очень хорошо играли артисты. Есть произведения, которые сразу проглотить и оценить нельзя. Происходит многоступенчатая оценка, когда значимость результата доходит до тебя постепенно. С нашим «Макбеттом» было так же: мы постепенно стали понимать, какой спектакль имеем в репертуаре. Хотя еще долго московская театральная среда недолюбливала Юру, была несправедлива к нему, предвзята или просто не замечала, игнорировала.

При этом я узнал, что