Школа удивления. Дневник ученика - Константин Райкин

Вообще, предвзятостью и вкусовщиной грешат многие режиссеры. Помню, Кама Гинкас, когда я какой-то чужой спектакль ему хвалил, восторженно описывая режиссера, мне вдруг сказал: «Костя, а вы вообще видите других режиссеров, да? Потому что я не вижу».

Я знаю, что Валера Фокин обычно смотрит только какую-то часть чужого спектакля и уходит, говоря: «Ну мне все понятно…» А мне это дико. Что значит «понятно»? Это же еще не высказывание, спектакль еще длится, что тебе понятно? Знаю, что Бутусов кого-то из коллег воспринимает глубоко и с интересом, но это бывает очень редко. А вот чисто актерские вещи, если в них нет явных признаков режиссуры, ему неинтересны. А мне, например, трудно воспринимать чистую режиссуру, если она не выражена через актеров.

Для меня Юрин метод остается загадкой. Он очень тяжелый для актеров режиссер. На репетиции он часто может не смотреть, как артисты работают, включает музыку и только сквозь нее за ними наблюдает. Он на репетициях вообще ведет себя очень странно.

В «Макбетте» – первом спектакле Бутусова в «Сатириконе» – работала покойная Лина Варганова, играли Граня Стеклова, Гриша Сиятвинда, Федя Добронравов, Вова Большов, Макс Аверин, Денис Суханов (человек абсолютно рабочий, мечта для любого режиссера: всегда готов и текст знает раньше всех).

Лина на репетициях у Бутусова (и после них) все время плакала. Юра же ничего не объясняет, наезжает на артистов. Гриша Сиятвинда, очень добрый и талантливый человек, помню, в конце работы над «Макбеттом» сказал: «Больше никогда! Еще неделя – и я бы его убил». И действительно, больше никогда, ни разу Гриша у Бутусова не играл, хотя после Юра несколько раз приглашал его в свои работы.

А Сиятвинда, к примеру, редкий артист, которому не надо выстраивать оценку факта. Есть в нашей профессии такой термин «оценка факта», о котором я в этой книге тоже подробно рассказываю.

Это на самом деле самые «вкусные» моменты в актерской игре. Оценка факта, говоря житейски, – это удивление, которое случается, когда возникает какое-то неожиданное событие. Наступает у персонажа момент растерянности, тогда и происходит поиск нового действия, та самая оценка факта, которая может длиться полсекунды, а может целый день. Оценку факта иногда даже очень хорошим артистам приходится выстраивать режиссеру. Я часто своим актерам по этому поводу говорю: «А удивляться кто будет?»

Юра считает, что если артисту комфортно, это нерабочее состояние. Он репетирует только в состоянии отчаяния: и себя, и других доводит до этого ощущения, что почвы под ногами нет. Вот когда артист тонет, когда он в растерянности, лишен привычных опор, это для Бутусова рабочее состояние.

То есть Юра эмчеэсовец, он всегда в чрезвычайном положении должен спектакль ставить. Например, если у него много времени на постановку, он точно не успеет. Он плохо себя чувствует, когда у него все по плану. Как в том фильме «Казанова 70» – мужчина становился дееспособным как мужчина только в состоянии крайней опасности, во всех других случаях он был импотентом.

Юра в нормальных обстоятельствах работать практически не может. Думаю, это свидетельство некоторой слабохарактерности. Ему нужны острые внешние препятствия, проблемы, они его стимулируют. Он собственными внутренними силами не может себя завести.

Сейчас у Юры другие экстремальные условия – он за границей, а там структуры очень жесткие, профсоюзы не дают продохнуть, а он же весь поперек правил. Юра еще с Шишкиным работал много лет, а это его родной брат по неорганизованности.

Берутся, например, на постановку сценограф и художник по костюмам. Тот же Шишкин. Он бывает как бы «два в одном». На каждого артиста шьются костюмы по размерам, работают закройщики, примерки проводятся. При этом можно на большую сумму поспорить, что в спектакле Бутусова никогда тот костюм, который для конкретного артиста был сшит, им носиться не будет. Его будет носить другой артист. Ты примеряешь обувь, ее точно по твоей ноге шьют, а носить ее в спектакле обязательно будет тот, кому она жмет. И вот это по Юриным меркам хорошо.

В какой-то момент у него на репетициях начинается переодевание. Бутусов командует артистам: ты отдай ему свою шляпу, ты надень его жилетку, а ты вообще что-нибудь из дома принеси. Вот так они «Чайку» играли… Декорации делаются за огромные деньги, вытаскивается все на сцену, и вдруг Юра говорит: «Ну давайте вот это и это оставим, а все остальное не надо».

Директор «Сатирикона» (на тот момент это был Анатолий Полянкин, Царствие ему Небесное) однажды просто не заплатил художнику за то, что не пошло в спектакль.

Конечно, в таких решениях режиссера и художника есть жуткая распущенность, необоснованная расточительность и избалованность. А если бы художнику из своего кармана пришлось платить? Тогда, наверное, они с режиссером посчитали бы точнее.

А что такое для театра в экономическом и финансовом плане выпускать спектакль – например, вместо четырех запланированных месяцев – десять? Так было со спектаклем «Р». Всем другим режиссерам с их намеченными сроками пришлось либо отказать, либо сместить даты их постановок, а это цепная реакция для всех планов театра, иногда совершенно разрушительная. Я уже не говорю о том, что мы заранее под выпуск спектакля арендуем помещения, приходится платить неустойки, штрафы.

А еще у Бутусова часто бывает так, что вся репетиция уходит на то, что артисты таскают тяжелые предметы из одного места сцены в другое либо вообще на другой этаж, субботник по воле режиссера устраивают, организовывают пространство… То есть делают работу, которую должны делать монтировщики или какие-то чернорабочие. И я думаю в такие моменты: «Ну вот что это такое, а?! Вот же ты сволочь, не знаешь, как сцену решить, и поэтому заставляешь всех работать грузчиками. Нарочно создаешь нервные и раздражающие условия, нагнетаешь ситуацию!» А для Бутусова это норма, питательная среда для творчества. Вот когда скандал, когда кажется, что работать уже невозможно, для него возникает повод для творчества.

Я ужасно, просто дико уставал от репетиций «Р». Очень много сил уходило на то, чтобы преодолевать раздражение. А при этом какой результат! Он-то все и оправдывает! Как все это работает – загадка! Думаю, объяснить все это можно только огромным талантом, который Юре дан. Я совершенно убежден, что никто из артистов, работающих в его спектаклях, не сможет этой загадки объяснить.

Каждый раз, когда мы играем, я ощущаю непостижимость происходящего… Я не привык так играть, для меня это крайне необычно. Но, может быть, мне сейчас так кажется… Вроде бы так не было в «Ричарде III» и