Школа удивления. Дневник ученика - Константин Райкин

Прощай, любимый, непревзойденный, непостижимый, гениальный Юра.

Константин Райкин, театр «Сатирикон», Высшая школа сценических искусств 10 августа 2025 года

Борис Бабочкин / Олег Борисов / Иннокентий Смоктуновский / Павел Луспекаев/ Евгений Евстигнеев

Мне повезло: я видел на сцене грандиозных артистов, моя жизнь была наполнена яркими впечатлениями таких встреч.

С Борисом Бабочкиным я был знаком благодаря родителям. Они с женой приезжали в Юрмалу в тот же дом отдыха, что и мы. Я тогда был молодым артистом «Современника», и на отдыхе мы ежедневно встречались. Я был и остаюсь его огромным поклонником. Фильм «Чапаев» – великое кино. Сейчас я понимаю, что для Бабочкина этот фильм был еще и проклятием. Его же буквально ассоциировали с Чапаевым, трудно воспринимали любые другие его роли. Он ведь был не только замечательным артистом широкого диапазона, но и высококлассным режиссером. Бабочкин вообще был очень самостоятельно мыслящей личностью в театре.

Он мне своей актерской индивидуальностью напоминает Олега Борисова. Оба были великими артистами на все времена. Их можно смотреть когда угодно.

Зрительское восприятие актерской игры часто очень связано со временем. Вот, например, мне кажется, Качалова сейчас воспринимать возможно только в его характерных ролях. Например, когда он играет Барона в «На дне». Через эту картавость, беззащитность он становится вневременным. Как только он герой, возникают странный нарциссизм и старомодный пафос, любование собственным голосом. Я вижу в этом жуткую несовременность.

Бабочкин и Борисов были артистами ядовитыми, жесткими, их роднила эта божественная желчность. Она не давала им пыльного пафоса, они никогда не теряли подлинности.

Борис Бабочкин был невероятно обаятельным в жизни человеком. У него было острое чувство юмора, суждения его всегда стояли ребром, не вписывались в общепринятые.

Например, о Михаиле Чехове, которого он знал лично, как и его учеников, всю его студию, он говорил: «Это какая-то ерунда! Я видел, как гениальный артист занимается с малоодаренными людьми, которые очень механически пытаются на себя перенести его приемы и упражнения, а потом называют себя учениками и последователями Михаила Чехова». Он считал, что система Михаила Чехова предполагала его, чеховскую, фантазию, его безумную личность! В общем, Бабочкин говорил обо всем этом очень саркастически.

Он и в Малом театре был поперек, у него ум был критически настроен. Он вообще по природе своей был оппозиционером, притом что был безумным патриотом Малого театра, говорил, что это лучшая в мире труппа. И действительно, в его время в Малом работали фантастические артисты: Пашенная, Массалитинова, Яблочкина, Ильинский, Турчанинова.

При этом саркастический взгляд Бабочкина распространялся и на самого себя. Он как будто был наполнен кислотой, но при этом оставался красивым человеком, обаятельным, элегантным. Как и Олег Борисов, в котором наравне со всеми его благородными качествами всегда была какая-то злинка, острота.

Олега Борисова я видел на сцене еще молодым актером, когда он только пришел в БДТ и играл Ганю Иволгина в «Идиоте» Товстоногова вместе со Смоктуновским. Я сам тогда еще только в девятом классе учился. Этот спектакль – одно из сильнейших театральных впечатлений моей жизни. Я такого успеха в драматическом театре никогда больше не встречал. Лебедев играл Рогожина, Юрский – Фердыщенко. Я тогда Олега Борисова сразу запомнил, потому что играл он замечательно!

Конечно, над всем этим действием как будто парил Мышкин Смоктуновского – это было что-то невиданное и неслыханное: так, как он, тогда не играли. От него исходило странное ощущение живого человека, который случайно попал на сцену. Он играл так тихо, что весь зал БДТ, особенно балкон, был направлен не только ушами, но и телами на сцену. Уже в первой сцене, когда его Мышкин ехал в поезде, у него смешно, как у ребенка, в такт вагонам стучали ботинки: «Дук-дук…» Помню, Епанчина играл Стржельчик, на нем были генеральские эполеты с бахромой. И вот Смоктуновский разговаривал с ним и прямо внутри фразы отвлекался на эту его эполетину и теребил ее кончиками пальцев: «Блю-блю-блю-блю». Боже мой, как это было странно и хорошо! Он теребил эту бахрому, интонация фразы съезжала, он договаривал невзрачно, и прямой ее смысл исчезал.

Еще был потрясающий момент, когда в сцене у Епанчиных все усаживались за стол. Мышкин подходил сесть, но стул занимали, он к другому стулу – тоже занято. В итоге все рассаживались, ему не оставалось места, и тогда он уходил за кулису, приносил себе стул и садился. Это был странный для того времени прием, было совершенно непонятно, так надо или это накладка. Очень здо́рово! Помню, что и на поклонах спектакль как будто продолжался, Смоктуновский не сбрасывал с себя образ, кланялся так странно, как Мышкин, рассматривал зал…

Олега Борисова я видел в «Кроткой», в роли Мелехова в «Тихом Доне». Товстоногов, кстати, говорил: «Для меня Мелехов – это сельский Гамлет». Борисов играл выдающимся образом.

Несколько раз в БДТ у меня было ощущение, что я смотрю на что-то гениальное, на небывалое явление, которое выбивается из понятий «театр» и «спектакль». Одним из таких явлений был Олег Борисов в «Кроткой», «Трех мешках сорной пшеницы», «Тихом Доне», другим – Павел Луспекаев в роли Нагульнова в «Поднятой целине», третьим – Евгений Лебедев в «Холостомере», четвертым – Сергей Юрский в роли Чацкого, в роли старика Илико в спектакле «Я, бабушка, Илико и Илларион» и в роли профессора Полежаева в спектакле Товстоногова «Беспокойная старость».

О роли председателя сельсовета Кистерева Олега Борисова в «Трех мешках сорной пшеницы» стоит сказать отдельно. Эту небольшую роль он играл фантастически. Ярчайшее актерское творение!

Борисов играл человека с протезом руки и в сцене ссоры с каким-то местным начальством на фразу «Да у вас руки коротки» буквально вырывал из рукава эту руку и кричал: «Так я дотянусь!» Очень это было сильно, буквально потрясало. Борисов играл собой, мощными болевыми красками. Еще из гениального, как в этой же роли, когда говорилось, что герой его, собачник, он играл, глядя в кулису, где как бы предполагались собаки. Это было так потрясающе точно сделано! Я тогда уже был актером и думал: ну как же он здо́рово работает. Он как бы говорил в кулису: «Ну иди ко мне, иди. Давай!» И так конкретно, так действенно… И вдруг на сцену в самом деле выходили две огромные лохматые собаки! Ух, как это было классно! Конечно, это был режиссерский прием, придуманный Товстоноговым. Он давал и актеру поиграть, и зрителю пофантазировать, есть ли там собаки на самом деле. Но сам Олег