Школа удивления. Дневник ученика - Константин Райкин

Я очень любил Табакова как артиста, но сравнивать с ним Евстигнеева не нужно – это были две очень разные актерские индивидуальности. Табаков и Евстигнеев очень часто партнерствовали на сцене, и, как правило, Евгений Александрович всегда играл людей старше, а Табаков долгое время играл мальчиков, уже будучи совсем взрослым.

И вот на этих поминках Табаков говорил «про Женьку» что-то личное, с близкого расстояния. Помню, я тогда их как-то вдруг остановил и даже, думаю сейчас, произвел этим неожиданное впечатление, хотя я человек довольно скромный, тем более в компании старших коллег. Но тут я взял слово и говорю: «Слушайте, дорогие друзья, вот вы говорите про него разное, но главного я ни разу не услышал. Вы понимаете, что он был гений! Евстигнеев был по-настоящему гениальным артистом». Помню, как молодые артисты на этих словах зааплодировали, потому что это главное слово о Евстигнееве было сказано, а не вынесено за скобки. Главное должно было прозвучать.

Александр Островский

Долгое время Александр Островский был для меня автором далеким, неродным. Я его в школе проходил, потом в институте сдавал – так, как сдает города отступающая армия.

Я десятилетиями жил в довольно невежественном заблуждении насчет этого драматурга. Сам заниматься им не хотел. Помню, в студенческие годы репетировал в готовящемся спектакле «Таланты и поклонники» у Александра Михайловича Поламишева, но эта работа так и не вышла. «Современник» тоже Островским не интересовался. Первый раз я увидел пьесу Александра Николаевича в этом театре только в 2013 году, специально пошел смотреть спектакль Егора Перегудова «Горячее сердце».

Самого же меня Островским «ударил по башке» Пётр Наумович Фоменко, когда мне было уже хорошо за сорок! Сначала я пришел в Театр Вахтангова на фоменковский спектакль «Без вины виноватые», который играли в гардеробе, а потом переходили в зрительский буфет (или наоборот, не помню, в любом случае это было чем-то небывалым для Театра Вахтангова). В спектакле были заняты великие артисты: Юрий Яковлев, Юлия Борисова, Михаил Ульянов, играли Людмила Максакова, Евгений Князев. Я был потрясен, как естественно, по-человечески этот спектакль был сделан, какой простой и сердечной была история… Стал проверять по тексту, есть ли такое у Островского? И почему звучали фрагменты из «Силы судьбы» Верди? Они меня поразили. Эту музыку, как я потом узнал, Фоменко предложила его соратница Галя Покровская. Позже другие фрагменты этой оперы Верди я тоже в спектаклях использовал.

Я тогда находился во власти мысли пригласить Фоменко в «Сатирикон». Это было время, когда его театра еще не существовало. Пётр Наумович был замечательным режиссером, которого разные театры приглашали ставить, но «Сатирикон» тогда еще был никем, терра инкогнита для театральной общественности.

Позже я увидел в ГИТИСе «Волки и овцы» на том самом курсе Фоменко, из которого и вырос театр Петра Наумовича. У меня поменялся взгляд на Островского: сначала он стал удивленным, потом влюбленным. Я начал перечитывать его пьесы и очень быстро ушел в запой им. Я был поражен!

Например, я понял, до какой степени современно «Доходное место»! Это замечательная пьеса про истинные и мнимые ценности в нашей реальности. Она о войне и связи между духовным и материальным. Про тот внутренний распад, которому подвергается человек, который начинает духовному предпочитать материальное, выбирает его как главную ценность жизни. Тогда происходит наказание – судьбы, Господа Бога: оно для героев типа Юсова и Вышневского неизбежно по той нравственной системе, которую Островский устанавливает в своих пьесах. «Доходное место» кончается фразой Юсова: «С Аристархом Владимирычем удар!» По Островскому, он неизбежно настигает таких, как Вышневский.

Я тогда захотел «Доходное место» поставить. Незадолго до этого я сделал «Шантеклер» по Ростану, этот спектакль для меня был переломным. Сейчас понимаю, что по этой перенасыщенной пьесе у нас вышел переизбыточный и по свету, и по цвету, и по костюмам спектакль. Сценограф Алла Коженкова в нем оторвалась по полной – конечно, потому что я ей это позволил, это была моя ошибка. Спектакль был подобен киту, которого выбросило на мель, и он под собственным весом начал задыхаться. При этом от тяжеловесного, очень неточного стихотворного перевода Щепкиной-Куперник я не оставил ни щепки, все пересочинил.

Во многом для меня этот спектакль был ошибочным. Возможно, главной ошибкой было взять эту пьесу. Но эти ошибки важны, в дальнейшем они сослужили мне хорошую службу, превратились в полезный опыт.

Несмотря на это, наш «Шантеклер» шел отлично, за год мы сыграли его сто раз. В мае, самом некассовом театральном месяце, у нас было семнадцать аншлаговых премьер подряд! Я думаю, что мне дано понимать ключевые составляющие успеха спектакля.

Помню, один из журналистов спросил меня: «Как вы относитесь к провалу вашего „Шантеклера“?» На что я ответил: «Ну примерно так же, как к доброте бен Ладена». «А какая доброта у бен Ладена?» – уточнил журналист. «А какой провал у „Шантеклера“?» – парировал я. Дело в том, что провалом наш спектакль тогда назвал кто-то из критиков.

Однажды на этот спектакль пришел Олег Табаков. Он о нем хорошо отозвался, хвалил артистов. Заметил, что это действительно очень трудная пьеса и, возможно, единственный выход представить ее – сделать так, как у нас: с обилием и даже переизбытком цвета, света, костюмов… Я сам это понимал, как говорил выше, для меня как для режиссера этот спектакль послужил большой наукой.

Интересная рифма: мой папа решил стать артистом, впервые в своей жизни попав в театр на спектакль «Шантеклер» в Рыбинске, будучи еще ребенком. Папа рассказывал дяде Саше Белинскому (так я его называл), что очень завидовал мальчику со двора, который в этом спектакле играл.

Забавно осознавать, что Ростан – человек XX века! Его все ассоциируют с Сирано де Бержераком, героем из XVII века. Что касается «Шантеклера», эта пьеса имела огромную по тем временам рекламную кампанию, маркетинговый шторм! Ее выхода с нетерпением ждали после грандиозной парижской премьеры «Сирано де Бержерака», у которого был один из самых громких успехов в истории всего драматического театра. Но премьера «Шантеклера» всех разочаровала.

На контрасте с переизбыточным «Шантеклером» «Доходное место» в «Сатириконе» я сделал в аскетичной черно-белой декорации Бори Валуева. Он был очень талантливым, умным и деликатным человеком, но с совершенно стальными – художественными и человеческими – убеждениями. Валуев умер в пандемию, я ужасно по нему скучаю, очень его любил.

Вместе с ним и Машей Даниловой, которая была художницей по костюмам в «Доходном месте», мы оформили разные места действия пьесы при помощи одних только элементов мебели: стульев,