Школа удивления. Дневник ученика - Константин Райкин

При этом сам я в моих художественных и эстетических позициях во многом ориентируюсь на Чарли Чаплина. Это один из главных людей в моей системе художественных ценностей, а он весь построен на железной логике, понятности, узнаваемости. Наверное, это другая сторона актерского и режиссерского искусства. В этом смысле Чаплин по стройности художественных законов похож на Моцарта.

Одновременно с этим есть и другая уникальная музыка – Шнитке или Стравинского, которая устроена по другим законам. Великая тайна искусства, иначе не скажешь. Я не могу отрешиться от того, что Чаплин производит на меня колоссальное впечатление. Я его фильмы показываю студентам и обязательно поясняю, что это, конечно, не современное искусство, но в нем есть такие законы, которые открыты навсегда. Вот и получается, что с точки зрения Чаплина и моего им восхищения мне в спектаклях Юры играть очень непросто, он существует по совершенно другим принципам. При этом меня к нему творчески все время тянет, и мне приходится плевать на свои актерские привычки. Ну неудобно мне – и ладно. Я просто улавливаю атмосферу, стихию и пытаюсь в ней как-то существовать.

В театре вообще много странного, непривычного для постороннего человека. Взять хотя бы актерские приветствия друг с другом перед началом каждого спектакля, такой внутренний ритуал. Мы или руками все жамкаемся, или говорим: «Раз, два, три, с Богом». Перед спектаклем «Всем, кого касается» мы дотрагиваемся до носов друг друга, а перед «Дон Жуаном» произносим вместе: «Шутки с небом – плохие шутки». Перед «Р» мы все попарно обнимаемся и целуемся. Такое нежное друг к другу отношение образует некую санитарную зону, в этот момент уходят все наши сторонние раздражения. Спектакль как будто переходит в иную среду и атмосферу, и мы вместе с ним отрешаемся от всего, что снаружи.

У нас и после «Р» есть ритуал: мы с Тимофеем Трибунцевым, например, обязательно целуемся, притом что у меня с ним довольно болезненно складывались репетиции. Местами стыдновато за то, как я себя вел. Иногда нервность ситуации доходила до высоких пределов.

Тимофей Трибунцев, Алёна Разживина, Антон Кузнецов и Артём Осипов чувствовали себя на репетициях у Бутусова как рыбы в воде, они были непотопляемыми. У меня было такое ощущение, что Бутусов может вообще не прийти, а они все равно будут репетировать – они его кошки, гуляющие сами по себе.

Каждый раз на репетиции Тимофей что-то запихивал себе в нос, какой-то хвост приделывал, что-то немыслимое и всегда разное надевал на себя… Почему он и другие артисты это надевали? Какое это имело отношение к смыслу? Я не могу так, мне дана голова, которой я привык определенным образом пользоваться. Я говорил: «Юра, я уже даже не знаю, куда и что мне себе напихать и воткнуть, они уже все щели и дырки себе заполнили. Что мне делать-то?»

Тима сейчас артист в силе, он первым всегда текст знает, импровизирует, предлагает, его на репетициях много, как и в спектакле – он заполняет собой все пространство, и это правильно, я совершенно его обожаю. Я и сам раньше часто бывал таким.

Но во время репетиций он так увлекается, что забывает о партнере, начинает играть за всех, это раздражает, начинаются терки и нервы. Потом это сто пятьдесят раз все забывается. Мы вообще очень друг друга любим, поэтому и после поклонов все обнимаемся и целуемся – такая наша друг другу благодарность, спасибо за спектакль. Потому что для каждого из нас «Р» – это большие эмоциональные траты.

При этом никто в нашем спектакле не вспотевает физически. Я помню, что когда играл у Петра Наумовича Фоменко в «Рогоносце», постоянно взмокал. У меня была там долгая сцена, в которой я ни слова не говорил, только следил, и при этом взмокал очень сильно – просто от остроты оценки факта, от восприятия. Огромная внутренняя работа происходила, колоссальная энергетическая затрата, которая проявлялась физически. А в «Р» мы тратим какие-то другие ресурсы.

Помню, как мы «Р» 24 февраля 2022 года играли, никогда не забуду этот спектакль. Мы просто не понимали, как нам играть. Но ведь зрители пришли… Я и сам люблю ходить в театр как зритель, но в этот день, наверное, даже на самый желанный спектакль не смог бы прийти. Но наступил вечер, и собрался полный зал. Мы стали играть. Реакции не было вообще. Мы же играли до этого дня спектакль и всегда в первой же сцене у Тимофея очень много смеховых реакций публики.

Но в этот вечер в зале стояла гробовая тишина. Сейчас, когда мы играем в 2025 году, смеха тоже мало на этом первом монологе. Потому что есть такой закон: то, что стало реально опасным, перестает быть смешным, опасность убивает смех. Но и в обратную сторону это работает: смешное перестает быть опасным – взаимное вытеснение.

24 февраля 2022 года смеха в зале не было, потому что всем было страшно. Но поскольку мы сами понимали природу этой тишины, продолжали играть дальше и дальше. И в какой-то момент возникло ощущение полного взаимопонимания между залом и сценой. У нас было ощущение сговора со зрителями. Это была совершенно особенная реакция, а на финальных аплодисментах нам казалось, что мы буквально можем обняться с залом. Никогда этого не забуду. Ведь сейчас кажется, что «Р» сделан после 24 февраля, но это не так. Премьеру мы сыграли за месяц до этого события…

ЮРЕ БУТУСОВУ…

Умер, погиб мой великий, гениальный товарищ. Мой, могу ли сказать, друг? Не знаю. Мой невыразимо важный для меня, для всех нас, очень близкий, необходимый человек. Мой любимый мучитель. Мой жестокий и нежный оппонент. Предмет моих бесконечных размышлений, сомнений, восторгов, раздражений и споров. С другими и с самим собой. Властитель дум. Великий разрушитель правил, систем, законов, сроков и бюджетов. Творец чрезвычайных ситуаций. Служитель мук и отчаяния. И волшебник, и колдун. И очень ранимый, бескожный, доверчивый ленинградский ребенок. Мудрый, капризный, неистовый, жестокий…

Какие слова сказать, чтобы вырвать из себя хотя бы часть этой боли! Как жить без тебя… С кем сверять свою жизнь… С кем делиться, спорить, кого утешать и поддерживать… С кем совпадать в ощущениях, радоваться, удивляться… На ком срывать ярость от своей беспомощности!

Для меня в последние двадцать лет не было в профессии человека значимей и любимей тебя. Никто не доставлял мне столько боли и столько счастья.

Никто не любил тебя