Школа удивления. Дневник ученика - Константин Райкин

груз, и когда все это приходило на таможенный контроль, полицейские всякий раз удивленно спрашивали, что это такое. С какого-то момента мы стали шутить, что привезли мертвеца, который все это выпил и поэтому умер. Сейчас этот контрабас в качестве реквизита играет в спектакле «Р», он уже совсем развалюха.

В связи с этим спектаклем вспоминается одна забавная история. В какой-то момент у нас в театре завелась кошка – серая дворняжка, типичная Мурка. И эта кошка стала выходить на сцену в одном и том же месте в спектакле «Контрабас»: в тот момент, когда мой персонаж сидел на авансцене и слушал женскую арию из оперы Верди «Сила судьбы».

Выходила Мурка всегда из одной и той же кулисы, очень театрально и грациозно, как могут только кошки, садилась и слушала вместе со мной. Самое интересное, что после спектакля она исчезала, ее невозможно было найти… Всякий раз мне приходилось с ней взаимодействовать, я давал зрителям понять, что так у нас и задумано. Пётр Фоменко всегда говорил, что если на сцене во время игры артистов происходит что-то непредвиденное, это обязательно стоит включать в игру, не нужно делать вид, что «ничего такого» не происходит.

Вообще, играть моноспектакль очень полезно. Есть актеры, которые должны играть главные роли, это особое свойство – быть локомотивом. Такие главные роли, как у Мольера Арган или у Шекспира Гамлет, как говорил о них Лоуренс Оливье, «сжирают» артиста. Сколько этой роли энергии ни кинь, ей все мало. Такой была и моя роль в «Контрабасе» – она была невероятно энергозатратной.

Такими были мои роли Мэкки Ножа, Ричарда III, Сирано де Бержерака. Мольер, как известно, сыграл четыре раза в «Мнимом больном» своего Аргана, после чего умер. В четвертый раз прямо на сцене у него начались судороги, которые зрители приняли за блестящую игру, но сразу после спектакля у него горлом хлынула кровь, и он скончался.

Конечно, актер должен стремиться к главным ролям. Но есть очень хорошие артисты, которым это противопоказано: их организмы просто не рассчитаны на такие нагрузки. Для них в мировой литературе написано много замечательных ролей второго плана. Неслучайно в большинстве театральных премий есть специальные призы, которыми отмечают артистов за их блестящее исполнение вторых партий.

Юрий Бутусов / Осип Мандельштам [2]

Наши детство, юность, воспитание, родители и учителя проявляются в нас каждый день. Если мы начнем все это анализировать, увидим, что корни сегодняшних наших мироощущений и поступков уходят далеко в прошлое, в детство. Этим прошито все.

Жизнь то и дело подбрасывает мне размышления о Юрии Бутусове. Мы периодически играем «Р», я с Юрой время от времени на связи по телефону. И вот я думаю, что, с одной стороны, мы с ним диаметрально разные люди в подходе к театру, в нашем внутреннем устройстве, а с другой – в нас много родства, мы тяготеем друг к другу.

У меня достаточно классическое театральное воспитание, мне важна логика. При этом я участвовал в трех Юриных спектаклях, поставленных в «Сатириконе». Третий – «Р» – был самым мучительным, почти непреодолимым. У Юры я все время играю в структуре, которая мне во многом противопоказана. Размышляя над его режиссурой, я вдруг понял, что Бутусов больше всего напоминает мне Мандельштама. Или это Мандельштам напоминает мне Бутусова по несоблюдению важнейших законов творчества, композиции, цельности образной системы.

Стихи Осипа Эмильевича я давно не исполняю со сцены, хотя именно с этого поэта у меня началось публичное исполнение поэзии. Я часто про Бутусова говорю, что работать так, как он, кому-то другому категорически нельзя. Так можно только самому Бутусову, потому что это поперек всех правил, которым меня обучали, которые сложились из моей собственной практики, и теперь я обучаю этому других.

Конечно, у нас учат очень по-разному. Как Толстой говорил: «Не бойся незнания, бойся ложного знания. От него все зло мира». И все же в искусстве существуют причинно-следственные связи, в стихах – поэтические законы… Я читаю Мандельштама, особенно его зрелые стихи, и понимаю, что по нему очень сложно учиться. Его стихи трудно воспринимать по законам логики, стройности, цельности. Он все эти законы нарушает, причем делает это неосознанно, по какой-то своей внутренней свободе.

Я со студентов, которые у меня обучаются режиссуре, совершенно законно требую единой образной системы. Это очень важное требование. Это же очень частая ошибка у неумелых режиссеров: внутри одного отрывка, одной сцены они по несколько раз меняют образную систему, поэтому зачастую ничего нельзя понять. Начинают играть в одну игру и вдруг уже другая игра и новые необъявленные правила.

Но ведь и у Мандельштама это на каждом шагу! Только там это происходит от вторичной свободы, от той, что приходит со знанием, мастерством. Это же есть в спектаклях Бутусова. Я уверен, что в свое время Юру очень четко обучили классическим законам театра. Но дальше происходит нарушение правил, которые уже в нем сидят, он обретает свободу, как бы поднимаясь над ними. Свобода приходит не от незнания, а от владения знаниями.

Говоря о Мандельштаме, понимаешь, что ему так нарушать можно. Видимо, это какой-то грандиозный дар, который обретает свое полное звучание уже от какой-то высокой степени мастерства.

В любом другом случае я не стал бы даже пытаться это расшифровывать, подумал бы: «Да боже ты мой, какая галиматья…» Но у Мандельштама это божественное косноязычие! И все это очень похоже на то, как работает Юра. Он часто не может закончить спектакль, у него много финалов. И думаешь: «Ну вот, уже конец, ну все, ты высказался!» Но нет! Еще вот так, и эдак, и еще разок, и еще… Господи, боже мой, да остановись ты!

Это такого рода достоинство, которое находится совсем рядом с недостатком, буквально еще чуть-чуть, и оно станет пороком. Конечно, поэзия и литература – не театр, это для индивидуального пользования, для чтения глазами. Поэт имеет дело с одним читателем. И тем не менее в этом способе свободно мыслить и действовать вопреки правилам у Мандельштама и Бутусова действительно много общего.

Вот я читаю великие стихи Мандельштама, какие там метафоры, боже мой! Так и у Юры: у него же есть в спектаклях сцены, которые буквально пронзают. А если на все это вместе посмотреть, то это бог знает что такое, постоянные изменения правил игры прямо по ходу дела. С одной стороны, это высочайшая свобода, с другой – дикая самоуверенность! Думаешь: «Ну что за самоуверенное мурло стоит за