Юрий Любимов: путь к «Мастеру» - Лейла Александер-Гарретт

– слабый человек, ты не герой; как я уже говорил, ты – интеллигент с подушкой». Мне он продолжал распекать Мастера: «Вот тупица! У меня в театре билетер лучше соображает, чем этот их знаменитый актер».

Я вспоминаю, что говорил Андрей Тарковский о своих киногероях: «Как правило, мои главные герои – это слабые люди, чья сила рождается из их слабости. Мне интересна работа с такими героями, которые живут в бурных обстоятельствах окружающей их действительности, на основании чего постоянно возникают конфликты. И мне всегда хочется проследить, каким образом они их разрешают».

Позже актеры один за одним подходили к режиссеру и жаловались, что они тоже плохо понимают свои роли. Юрий Петрович смотрел на них как пораженный молнией. К счастью, на этой репетиции присутствовала Анита Брундаль; она пригласила весь актерский состав следовать за ней в коридор – для усмирения мятежа на корабле. «Сейчас наш Пудель вставит им мозги! Сразу все поймут!» – предрекает Любимов и оказывается прав. После разговора с Анитой актеры все поняли. Анита была превосходным продюсером, она умела с каждым находить общий язык и держать дисциплину.

После возвращения актеров «с прочищенными мозгами» Юрий Петрович стал им втолковывать, что сценическое действие – это как Архимедов рычаг, если его нет, то никакие психологические выкрутасы не помогут. Иногда это даже хорошо, когда актеры не понимают, что они делают на сцене, порой результат получается отличным. Бывает, режиссер придумает гениальный ход, вроде бы все должно сработать, а публике скучно!

«Режиссер похож на профессионального вора со связкой ключей, ведь к каждому актеру нужно найти свой ключ. И актер тоже – "домушник": для каждой роли у него должна быть своя отмычка. Всякая система – ерунда. Нет и не может быть никакой системы. Были такие два брата в Москве – Иван Москвин и Михаил Тарханов. Тарханов играл одного генерала у Станиславского. Был он очень хитрый, с полным набором актерских штампов, переиграл штук пять разных генералов. Показывает Станиславскому одного генерала, тот отвергает предложенный вариант. "Нет, я не чувствую, я не верю, – классическая отмазка Станиславского. – Ты не используешь систему, ты возьми и еще раз попробуй". Тарханов думает: "Я ему сейчас еще два штампа подброшу". Станиславский воодушевился: "А вот это другое дело, это гораздо лучше". Так что не в системе дело. Система помогает в тупиках, когда анализ и проработка нужны, а так каждый творит, на что он способен. Я, когда пришел в театр, никакой системы не знал, а мог играть все! Заплакать – пожалуйста, засмеяться – пожалуйста, а после шести месяцев учебы в этой системе я так одурел и обалдел, что постоянно думал: "Ой, моя рука не расслаблена, мое тело сковано". Меня выгоняли, а я учился у Михаила Николаевича Кедрова, любимого ученика Станиславского. Хорошо бы вам прочитать "Театральный роман" Булгакова. Вот где он поиздевался и над системой, и над самим Станиславским! Почитайте, господа артисты, это важная книга, к сожалению, не успел ее Булгаков закончить. Все силы отдал на завершение романа, который мы с вами хотим донести до зрителя. Михаил Афанасьевич так и не успел закончить свое детище».

Любимов продолжает: «На вас, господа актеры, возложена огромная ответственность! Вот возьмите, к примеру, вашу "Трехгрошовую оперу», на премьере которой я был. Ну, нашел режиссер форму цирка – и все, а спектакль развалился, так как форма цирка задавила эмоциональные аспекты. У Брехта столько там повторений. Брехта надо сокращать. К Шекспиру тоже нельзя употреблять систему Станиславского, так как это поэзия в самом высочайшем ее понимании. К слову, я и Шекспира сокращал – на целый час сократил. Зачем публику мучить? Все это сочинялось сотни лет назад, не топтаться же на одном месте».

Миша Берлиоз – Ян Бломберг – спрашивает: «А к Чехову можно употреблять систему Станиславского? Чехов – это поэзия или проза?» Любимов отвечает, что Чехов – это поэзия, написанная в прозе. «Во всяком случае, я так вижу. Я один раз ставил "Три сестры" Чехова, и у меня совсем не рациональный подход был, я все переделал. Если Чехова ставить психологически, то получается скучно. Я, в общем-то, предпочитаю его прозу. Пьесы скучные, если к ним применять только психологический подход».

Любимов рассказывает о последних днях жизни Чехова на немецком курорте Баденвейлер, где тот лечился от туберкулеза легких. Смерть наступила в ночь с 1 на 2 июля 1904 года. Почувствовав приближение смерти, Чехов попросил вызвать врача. В два часа ночи в номере появился врач и распорядился дать умирающему Чехову бокал шампанского (бокал этот хранится в гостинице!). Чехов произнес на немецком «Ich sterbe» («Я умираю»). Потом, как писала его жена актриса Ольга Леонардовна Книппер, он взял бокал, повернулся к ней лицом, улыбнулся своей удивительной улыбкой и сказал: «Давно я не пил шампанского…» Затем спокойно выпил все до дна, тихо лег на левый бок и вскоре умолк навсегда…

Распространена легенда о том, что бокал шампанского, преподнесенный врачом своему коллеге, есть некий тайный знак о приближающийся смерти. Более того, веселящий напиток давал умирающему человеку заряд энергии, пусть даже на несколько минут.

В 1902 году, в беседе с Иваном Буниным, Чехов предсказал, что после смерти читать его будут семь лет, «а жить осталось и того меньше: шесть». Читают и ставят Чехова до сих пор, а умер он после этого разговора через два года. Оба прогноза Чехова оказались ошибочными.

Булгаков в 1932 году, за восемь лет до своей смерти, в самом начале отношений с Еленой Сергеевной Шиловской, точно предсказал свой диагноз «нефросклероз»: «Имей в виду, я буду очень тяжело умирать. Дай мне клятву, что не отдашь меня в больницу, а я умру у тебя на руках!» За год до смерти внешне абсолютно здоровый Михаил Булгаков шутил: «Ну, вот и пришел мой последний год… вы все будете жить, а я скоро умру…»

Оба – Чехов и Булгаков – были врачами и знали о своих недугах все.

Возвращаясь к Мастеру, Юрий Петрович говорит, что художники обычно сумасшедшие, они все сидят в психушках или в кабинетах у психологов, а публика – народ нормальный. «Такова жизнь. Для публики вы ненормальные. Берите больше зал, не бойтесь, – требует режиссер. – Подключайте зрителя к вашим героям, к их переживаниям. Обращайтесь прямо к публике. Они сначала испугаются, а потом пойдут за вами. Вы будете ими крутить, вертеть, как хвост собакой». В конце своей лекции он обращается к Аните и тихо говорит: «Думающий актер – это хуже всего, это – конец. Пусть лучше