Юрий Любимов: путь к «Мастеру» - Лейла Александер-Гарретт

и гибель моя налицо, вспоминаю о нем с ужасом!» Мастер возьмет каталку и покатит ее, как тяжелый роман, как непосильную ношу, прямо на авансцену. За ним проследует хор сумасшедших с дирижером Коровьевым. Они споют шведскую песню и начнут передвигать занавес с одного места на другое. Мастер возглавляет колонну с каталкой и оставляет ее за занавесом. Мимы тут же выкатят ее обратно на сцену, покроют зеленой скатертью – теперь это стол для заседаний. За стол усядутся литераторы, погубившие Мастера. Они расположатся, сидя на коленях.

Мастер подсядет к Бездомному на пол, и вместе они станут смотреть на происходящее. Потом литераторы покроют стол красной скатертью, и каталка превратится в гроб Берлиоза. Начнется процесс похорон. Стол с литераторами превратится в стол с покойником.

Юрий Петрович рассказывает об одном американском актере, который не мог понять Раскольникова, хотя играл хорошо. «Для чего тебе надо его понимать? – допытывался Любимов. – Ты правильно все делаешь. Боюсь, если ты начнешь понимать, то станешь хуже играть». Актер был уверен, что Раскольников раскаялся в своем злодеянии, а режиссер убеждал его в обратном: если бы он раскаялся, то Достоевский назвал бы свой роман «Преступление и раскаяние», а не «Преступление и наказание». Раскольников страдал оттого, что он не супермен, не Наполеон, а не потому, что угрохал старуху-процентщицу. Плевать ему на старуху! Он раскаивался только в том, что он обыкновенный человек. «Американцы во всем видят Фрейда и его сексуальные теории. Англичане могут со сценарием в руках прекрасно играть и с ходу все улавливать. Вот где школа. Шекспир! Они – лучшие актеры в мире! Виртуозы. А русские так не могут: сценарий для них – затор; им надо сначала выучить текст, только потом они могут нормально играть. Вы точно такие».

Аните Брундаль не нравится, когда Любимов катит бочку на шведскую школу. «Наши актеры воспитаны на психологическом, рациональном разборе персонажей; им важен анализ пьесы, а твой площадной стиль идет вразрез с тем, чему их учили». Юрий Петрович прерывает ее: «На системе далеко не уедешь. Ленивым актерам пусть режиссер все объяснит, а сами они – поскорее бы в буфет, выпить да закусить». Анита грозит ему пальцем: не надо так говорить о шведских актерах. Они стараются ему угодить. «Мне угождать не надо. Мне работать надо!» На этом репетиция заканчивается. Актеры бегут в буфет выпить и закусить.

25 октября, вторник

Сегодня полнолуние. Наши дамы жалуются Любимову, что в полнолуние у них обильные месячные и потому они немного сумасшедшие. Но сумасшедшие сегодня все, оттого, что мы репетируем сцену в сумасшедшем доме.

Юрий Петрович несколько смущен откровенными заявлениями шведок о своих месячных, тем более ему, мужчине. Многое шокировало русских режиссеров (Тарковский также шарахался от подобных откровений) в поведении западных женщин. «В женщине должна быть тайна», – сходились во мнении о прекрасном поле русские режиссеры.

На репетиции сегодня присутствует телевидение: репортаж для программы Magasinet о работе русского режиссера-изгнанника в свободной стране со свободными взглядами. «Художник в Советском Союзе платит за свою свободу, – говорит Любимов. – Когда меня выперли из страны, все мои постановки стали анонимными, как будто меня не существовало в этом театре, как будто их поставил святой дух, хотя в Москве все всё знали».

Телевизионщиков было трое, но они нам не мешали. Продюсер программы Элизабет Хедборг уверяла Юрия Петровича, что он еще вернется в свой театр. «Нет, я не верю, что мне вернут мой театр. Там уже другой хозяин, а потом – театры как люди, рождаются и умирают».

Элизабет Хедборг явно хочет сменить тему разговора. Она говорит Любимову, что поначалу боялась, как пойдет работа через переводчика, но, посмотрев документальный фильм о съемках «Жертвоприношения» Тарковского, где я переводила одна всей съемочной группе, успокоилась. Запись репетиции прошла успешно: Любимов, как всегда, блистал, он выскакивал на сцену и демонстрировал актерам их телодвижения, их эмоции. Он забрался на каталку с ногами, уселся на ней, как турецкий паша, и командовал оттуда действием своей актерской армии.

Во время ланча Элизабет и ее команда говорили: «Мы забыли, что общаемся с Любимовым не напрямую, а через переводчика… Ты не разрываешь контакта Юрия с актерами, все получается естественно. Ты как будто наперед знаешь, что скажет режиссер». Короче, захвалили меня, а это приятно, ведь я не профессиональный переводчик.

Андрей Тарковский тоже подмечал, что не успеет он закончить фразу, как я ее уже перевожу. Он называл это телепатическими способностями. Любимов терпеливо выслушивал адресованные мне комплименты, но я их ему не переводила.

После обеда мы продолжили сцену с Мастером, сидящим подле Бездомного, на полу. Юхана Линделля опять нет, за него играет Петер Лукхаус. Гурьбой выходят «дурики», поют застольную «шнапсовую» песенку «Helan går» («Пей до дна»). Шведы исполняют ее, когда пьют спиртное в маленьких граненых стаканчиках. Любимову очень нравится эта песенка, он под нее даже пританцовывает. Сегодня вызваны все мимы. Юрий Петрович просит изменить тональность мелодии: «Переходите на минор, но не тяните кота за хвост. Вы начинаете за здравие, а кончаете за упокой».

Идет сцена с литераторами. Любимов внезапно завопил на весь зал своим красивым баритоном: «Я мать троих детей! Я Караулина!» От его вопля оператор вздрогнул и чуть не уронил камеру. Юрий может заикой сделать! На реплике о покойном Мише Берлиозе Любимов просит поставить знаменитое «Адажио» Томазо Альбинони. Писатели покрывают каталку зеленой скатертью для заседания литераторов, затем красной – для похорон Берлиоза, превращая стол для заседаний в гроб. Затем литераторы вливаются в похоронную процессию вместе с мимами. Отовсюду раздаются голоса: «Литературная газета», «Ударим по "пилатовщине"», «Даешь пятилетку». В это время из-за занавеса высовываются руки мимов. Для них в нем вырезали небольшие дырки: мимы во все стороны вертят руками и что-то зачитывают из газет. Мастер печально произносит: «Что-то на редкость фальшивое и неуверенное чувствовалось буквально в каждой строчке этих статей, несмотря на их грозный и уверенный тон».

Юрий Петрович рассказывает, что никто из этих критиков не читал романа, зато вся советская страна читала газеты; и народ им верил. «У меня у самого был такой случай в Москве: заявились люди в штатском ко мне в кабинет и стали требовать, чтобы я написал что-то порочащее Солженицына, когда на него пошла травля в прессе. Я им говорю: "Как же я могу написать, когда я не читал "Архипелаг ГУЛАГ". Книга ведь запрещенная!" Они отвечают: "Но вы же читали статью в газете "Правда", вы что, не верите?" "Ну, я много