Юрий Любимов: путь к «Мастеру» - Лейла Александер-Гарретт

Маргарита зажимает уши и произносит: «Ах, право, дьяволу я бы заложила душу, чтобы только узнать, жив он или нет!..» И тут, как по заказу, появляется Азазелло – Мария Эриксон.

Юрий говорит, что в переводе с иврита Азазель означает «козел-бог», он же демон-убийца. У Булгакова это омерзительнейший тип: «Прямо из зеркала трюмо вышел маленький, но необыкновенно широкоплечий, в котелке на голове и с торчащим изо рта клыком, безобразящим и без того невиданно мерзкую физиономию. И при этом еще огненно-рыжий». У Азазелло был «один глаз с бельмом». У Воланда тоже глаза разного цвета: «левый, зеленый, у него совершенно безумный, а правый – черен и мертв». Азазелло, как и Воланд, прихрамывал, обтянут был «черным трико, с ножом, засунутым за кожаный пояс и куриной костью в кармашке».

Когда в субботу дьявольская свита покидала Москву на закате солнца перед пасхальным воскресеньем, Азазелло преобразился и предстал в своем истинном виде: «Сбоку всех летел, блистая сталью доспехов, Азазелло. Луна изменила и его лицо. Исчез бесследно нелепый безобразный клык, и кривоглазие оказалось фальшивым. Оба глаза Азазелло были одинаковые, пустые и черные, а лицо белое и холодное. Теперь Азазелло летел в своем настоящем виде, как демон безводной пустыни, демон-убийца».

В «нехорошей квартире» Азазелло появился прямо из зеркала, из своего же изобретения. Он подсовывает Маргарите волшебный крем – свою косметику. Во время их первой встречи в Александровском саду Маргарита принимает Азазелло за сводника-обольстителя.

«Интересно знать, кого это хоронят?» – задает сама себе вопрос Маргарита. Ей отвечают мимы: «Берлиоза Михаила Александровича, председателя МАССОЛИТа». И тут появляется Азазелло – Мария Эриксон, она сидит на позолоченной раме. Юрий Петрович пытается рассчитать, сколько кругов надо намотать похоронной процессии, чтобы уложиться в текст этой сцены.

На реплике Азазелло «Везут покойника, а думают только о том, куда девалась голова» Бегемот вытаскивает спрятанную голову Берлиоза и злобно скалится. Маргарите в этот момент нужно встрепенуться и спросить: «Позвольте… какого Берлиоза? Это, что в газетах сегодня?.. Так это, стало быть, литераторы за гробом идут?» «Ну, натурально, они!» – зловеще прошипит Азазелло. «А вы их знаете в лицо?» – не верит своему счастью Маргарита. «Всех до единого», – гордо отвечает ей страшный, рыжий незнакомец. Маргарите важно узнать, нет ли среди них критика Латунского, ведь это он погубил ее возлюбленного Мастера. «А вы, как я вижу, ненавидите этого Латунского?» – выпытывает Азазелло. «Я еще кой-кого ненавижу, но об этом неинтересно говорить», – сердито отвечает ему Маргарита.

У Булгакова было много недругов из его же коллег-литераторов, завидовавших его успеху во МХАТе после постановки «Дней Турбиных», но особенно враждебно к нему относились два критика: Осаф Семенович Литовский и Александр Робертович Орлинский, а также первый нарком просвещения Анатолий Васильевич Луначарский. Луначарский считал, что в СССР не было другого такого контрреволюционного писателя, как Булгаков. Из репертуара МХАТа тут же убрали «Дни Турбинных» и «Зойкину квартиру». По одной из версий, в романе «Мастер и Маргарита» Булгаков вывел и наркома просвещения – в образе то ли критика Латунского, то ли самого Воланда.

Литовский охарактеризовал пьесу Булгакова «Дни Турбиных» следующим образом: «Белая гвардия сквозь розовые очки».

Термин «булгаковщина» первым пустил в оборот критик Орлинский. Одна из его статей так и называлась: «Против булгаковщины». Орлинский называл пьесу Булгакова «белой пьесой, кое-где подкрашенной под цвет редиски». Однажды на съезде литераторов Булгаков, выйдя на трибуну, сказал: «Я пришел сюда только затем, чтобы посмотреть, что это за товарищ Орлинский, который с таким прилежанием занимается моей скромной особой и с такой злобой травит меня на протяжении многих месяцев. Наконец я увидел живого Орлинского. Я удовлетворен. Благодарю вас. Честь имею». С гордо поднятой головой Булгаков спустился со сцены и вышел из зала.

Современники Булгакова говорили, что Елена Сергеевна в гневе даже обещала отравить Литовского за его публикации. Любимов был уверен, что она могла это сделать.

Маргарита, услыхав, что страшному незнакомцу известно ее имя, пугается: «Вы меня хотите арестовать?» Любимов поясняет, что это обычная реакция советских граждан времен сталинских репрессий, когда людей ни за что могли арестовать, посадить в тюрьму, а то и расстрелять. Слово «арест» было у всех на уме. Азазелло совсем не хочется валандаться с московской дамочкой, но у него к ней «дельце» – приказ мессира, который нужно выполнять. Маргарита называет Азазелло уличным сводником и мерзавцем, а он ее – дурой. «Нормальная советская перепалка, только без мата», – поясняет режиссер. Но, как только Маргарита узнает, что Мастер жив, она готова на все: «Еду! Еду куда угодно!» Азазелло дарит Маргарите золотую коробочку с волшебным кремом (он же демон – создатель косметики). Маргарита подозревает, что ее «тянут в какую-то темную историю», что она может погибнуть, но она идет на это сознательно, потому что «погибнет из-за любви». Гнусавый Азазелло хочет послать все к черту: «Пусть посылают Бегемота, он обаятельный». Слово «обаятельный» переведено на шведский как «приятный» (trevlig). Я предлагаю заменить его на charmig, что больше подходит по смыслу. Юрий Петрович соглашается. Маргарита тоже соглашается: «Согласна на все! Согласна проделать эту комедию с натиранием мазью, согласна идти к черту на куличики!» Азазелло, довольный ее ответом, тут же исчезает. В ранних редакциях романа имя Азазелло носил сам Князь тьмы – Воланд.

Елена Сергеева Булгакова, подобно Маргарите, говорила: «Знаете, чтобы издать Мишины книги, я бы отдалась кому угодно!»

В романе, открыв золотую коробочку, Маргарита обнаружит в ней «жирный желтоватый крем», пахнущий «болотной тиной, болотными травами и лесом», то есть местами обитания нечистой силы.

Идем на перерыв. Элизабет Хедборг оповещает Любимова, что за один день они наснимали семь кассет, но из-за ограниченного времени на телевидении придется многое выбросить…

Недавно я разыскала в Стокгольме Элизабет Хедборг и отправила ей электронное письмо с вопросом, сохранилась ли у нее передача о Любимове и кассеты с записью репетиций. Вскоре пришел ответ, что у нее нет копии документального фильма о Любимове. Я обращалась в архив шведского телевидения, но безрезультатно. Прошло так много лет с тех пор… А мне кажется, что их и вовсе не было.

После перерыва начинается сцена пятая, «Соков». Воланд: «Ну-с, чем я могу быть вам полезен?» Соков: «Я являюсь заведующим буфетом театра Варьете». Воланд: «Нет, нет, нет, ни слова больше! Ни в каком случае и никогда! В рот ничего не возьму в вашем буфете. Я, почтеннейший, проходил вчера мимо вашей стойки и до сих пор не могу забыть ни вашей осетрины,