Повесть о продналоге - Иван Федотович Зиборов

сбор пожертвований в помощь голодающим, и поник головой, словно они упрекали его в медлительности. Никуда не уедешь от этих бумаг, если тут каждый день, каждый час нужен. На то ты и секретарь губкома, за любую неуправку с тебя в первую очередь Москва спрашивает.

…Бауман рано лишился отца. Мать часто болела, и Карлу приходилось вместо нее управляться по хозяйству. По воскресеньям к Бауманам иногда приезжал из Риги дядя — Альберт Михайлович Кламан, привозил книжки и листовки. Карл подолгу засиживался с дядей. Иногда дядя давал задания. Мария Михайловна и не догадывалась, о чем там толковал Альберт с ее сыном.

— Думаю в пастыри его отдать, — говорила она родственнику. — Как считаешь?

Дядя смеялся, подмигивая Карлу:

— Конечно же, будет пастырем, какой разговор.

А вскоре мать узнала страшную весть: ее Карл, ее послушный мальчик за участие в революционной деятельности отчислен из школы. Карлу пришлось уехать в Псков. Оттуда он установил связь с Рижским комитетом РСДРП. Последовал первый арест. После семимесячного заключения псковское жандармское управление вынесло определение: «Карлу Бауману за принадлежность к РСДРП, организации, добивающейся ниспровержения существующего строя, определить меру наказания — ссылку в Вологодскую губернию сроком на два года».

Карлу шел тогда шестнадцатый год…

ГЛАВА 14

Сокращение посевных площадей

вместе с двухлетней засухой

привело округ в положение,

аналогичное с Поволжьем. Из 200

тысяч населения в округе 70 тысяч

человек лишены пропитания и

нуждаются в немедленной

поддержке.

(Из обращения окружной

комиссии 2-го Донокруга

по организации помощи

голодающим к Курской

губернской комиссии по

организации помощи

голодающим).

1

Ночевал Мишка у Петра Михайловича. Постелили ему на диване чистую простыню, положили белоснежную подушку. Мишка долго мялся у постели, стыдно было ему за свои цыпки. Он попросил воды. Петр Михайлович вскипятил чайник, принес тазик, рядом положил брусок мыла. Внимательно разглядывал его Мишка, гладил рукой, даже понюхал украдкой. Кажется, что это вовсе не мыло, а кусок сала. Никогда не было в их доме таких кусков, обмылки только видеть приходилось. Где же его достал Петр Михайлович?

Мишка намылил руки, накапал пены прямо на цыпки. Закусил губу: так больно, словно кипятком ошпарил.

— Ноют? — склонился Петр Михайлович.

— Немного, — соврал Мишка.

— Терпи, браток, в детстве они и меня ой как мучили. Да ты мыль больше, не жалей мыло.

Боль стала глуше, терпимее. Петр Михайлович принес свежей воды, чистое полотенце. Мишка вытер ноги.

— Ложись спать, Михаил; завтра раненько двинем в дорогу.

Заснул он быстро, ничего его не тревожило: ни громыханье подвод по мостовой, ни притихшие цыпки. Он уже не слышал, как Николаев долго возился на кухне, готовя в дорогу припасы.

Выехали, как и договорились, рано. Отъехав версты две от Курска, Николаев передал Мишке вожжи. Бричка слегка покачивалась, мягко пружинили рессоры, и от этих толчков у Мишки замирало сердце, захватывало дух.

Все подтянуто, подлажено на коне. Он, словно солдат, собравшийся на парад, весь в ремнях. Скрипели новые вожжи. Вожжи с большим запасом, их можно и на руку намотать. А вот у него дома намного короче, в узлах, их надо все время держать в вытянутых руках.

Кругом, до самого горизонта, раскинулись поля. Хлеб с них сжат, и оттого казались они просторными под таким же емким, не отягченным тучами, бездонным колпаком неба. Кромка полей и неба сходилась далеко-далеко у размытого далью леска. Но через пять-шесть верст лесок вставал матерым лесом. А за ним снова открывались неохватные глазом дали.

Хорошо ехать Мишке вот так, упершись ногами в подножку брички, отрешившись от всего, глядеть по сторонам, ощущать грудью уже не жаркие, как в середине лета, лучи солнца, теплое дыхание коня, звяканье уздечки, дробь копыт. Да, на такой бричке можно доскакать до Поволжья, весь белый свет объездить.

— Дядь Петь, можно мне стоя? — спросил Мишка.

— Смотри не упади.

— Ладно.

Плавно покачивались поля, уплывая в сторону, уступали место другим.

Мишка пожалел: эх, если бы вот так по своей деревне промчать, показать форс: и мы, мол, не лыком шиты, не из последнего десятка. Вот бы пялил глаза Бородавка.

Мишка вспомнил о Вороне. Хоть и хорош конь, на котором они сейчас едут, ничего не скажешь, по-мальчишески легок в ходьбе, вроде бы не чувствует бричка, Ворон — тяжеловат, медлителен, но вот незаменим в борозде. А запряги Витязя? Это вот тут, по сухой наезженной дороге он ловок. В поле вряд ли на нем много напашешь.

Какой все же интересный день. Мишка вспомнил, как ходили они с Петром Михайловичем на прием к Бауману, о фотографе. Чудной фотограф: то присядет, то нырнет под свое покрывало. Вот бы посмотреть, что он там делал. Мишка тогда заметил, как таращил на него свой большущий стеклянный глаз аппарат, как фотограф нажимал на какую-то кнопку, после чего раздался щелчок. «Готово», — сказал, улыбаясь, фотограф. А что значит готово? Если бы не Карл Янович, обязательно подошел бы, спросил, а при нем неудобно как-то. И почему фотографу не позвать: иди, Миш, покажу тебе всю эту штуковину.

Вот бы себе достать такую машину, всех бы перефотографировал: и Кузьмичиху, и сестер, и Ворона с Белкой. Как все-таки жаль, что мать не оставила после себя ни одной фотокарточки. И отцовой нет. Все хотели к волостному фотографу сходить, да так и не управились. Карл Янович сказал фотографу, чтобы больше печатал. Одну надо подарить на память Петру Михайловичу. Значит, и Ленину Карл Янович думает послать? Не мог предупредить, да он, Мишка, костюм бы у кого-нибудь выпросил, картуз новый надел. Жаль, сапоги не будут видны. И надо же было под стол ноги сунуть. Да кто ж знал, что самому Ленину фотокарточку посылать будут. Посмотрит Владимир Ильич и скажет: «Ну и замазурик ты, Мишка». Хорошо, что хоть товарищ Бауман причесал.

Мишка потрогал волосы. «Хоть бы какую приписку сделал, так, мол, и так, Алымов своевременно рассчитался с продналогом, тогда бы куда ни шло».

Обогнув глубокий овраг, утыканный дырочками нор, облюбованных ласточками-береговушками, Мишка остановился в раздумье. Одна дорога вела в деревню, другая круто поворачивала в поле.

— А теперь куда, дядь Петь? — Мишка глазел по сторонам.

— Давай по полевой. Еще не скоро, — обрадовал Николаев Мишку.

Петр Михайлович погрузился в раздумья. Как пройдет предстоящая сходка, удастся ли уговорить крестьян везти продналог? Конечно, он употребит все свое красноречие, скажет, что и от них,