Повесть о продналоге - Иван Федотович Зиборов

прудковских мужиков и баб, к кому сейчас едут Николаев с Мишкой, зависит судьба голодающей республики, судьба Советской власти. Должны бы понять прудковцы, наверное, сами когда-то голодали.

Николаев потянулся к портфелю, еще раз прочитал про себя бумагу-наказ, выданную ему вчера в губкоме: «Пусть каждый член чрезвычайной группы, член волисполкома и сельсовета поймет, что за его работой следит вся Республика и от успехов его зависит экономическое положение страны…».

Вскоре дорога пошла через лес. Промеж деревьев наискосок летели листья. Пахло грибами, лесными яблоками, опавшим листом. Сразу же за лесом замелькали крестьянские наделы. Мишка прикидывал, сколько у кого десятин земли. «Точь-в-точь как у нас. Вот тот, — обвел он взглядом чей-то надел, — определенно кулацкий. Десятин на тринадцать, не меньше. Родня Бородавкина».

На почтительном расстоянии от этого надела, словно соблюдая дистанцию, жались друг к другу крестьянские полоски. Тут и навозных кучек поменьше, и с пахотой не управились. Да и хлеб не везде обмолочен.

Наконец въехали в деревню. Мишка жадно смотрел по сторонам. Такие же, как и у них в Жизлове, похожие друг на друга хатенки, покосившиеся заборы. Кое-где строения побогаче. Они выделялись то добротной крышей, то резными наличниками.

По улице бродили куры и индюшки. На лугу паслись гуси.

Сельсовет стоял в центре деревни, почти ничем не отличался от других хат, приметный лишь тем, что над ним трепетал большой флаг. Напротив, через дорогу, мужики дружно работали топорами, видно, строили новое здание сельсовета.

Николаев приоткрыл дверь.

— Можно войти?

— Входите. — Навстречу Петру Михайловичу вышел чернобровый старик с плешью на макушке. На нем ладно сидела гимнастерка, аккуратно были сдвинуты ее складки к спине. В его движениях, в подтянутой, не по-стариковски легкой походке угадывалась недюжинная сила. Был он даже чуточку похож на Николаева. И не только внешностью.

— Рад, очень рад видеть тебя, товарищ Николаев, — приветствовал гостя председатель сельсовета. — Ты чего это не пишешь? Забыл, забыл о фронтовой дружбе.

— Давно ли виделись?

Председатель сельсовета подошел к Мишке.

— Будем знакомы. Василий Федорович Мурзин. Вот ты какой. Я, брат, сначала не поверил, когда о тебе рассказывали. Много ж отвез?

— Тридцать два пуда.

— Молодчина. Вы, поди, теперь не обедали. Пойдемте ко мне, — пригласил Мурзин.

— Спасибо. Мы маленько дорогой перекусили.

— Ну, глядите, а то бы пошли, а? Чаю попьем.

— Да нет, не стоит.

Сельсовет располагался в одной комнате. Был он одновременно и кабинетом председателя сельсовета, и местом для проведения сходок. В зале стояли скамейки. Стены и дверь — в разноцветных плакатах.

Мишка приметил, что не все плакаты такие, какие у них были в сельсовете. Надписи на них большими печатными буквами. Были приписки и от руки.

К сельсовету стали подходить люди. Они толпились на скрипучем крылечке, на улице. Нетерпеливые заглядывали в окна: скоро ли начало? Сновали вездесущие ребятишки. Им невтерпеж узнать, кто приехал с Николаевым.

Группа любопытных толпилась у брички.

— Прошу входить, — открыл дверь Мурзин.

Первыми в сельсовет протиснулись ребятишки. Нет бы притулиться в задних рядах — поперли прямо к трибуне. Однако на скамейки садиться побаивались. Они уже знали свои места: расположились прямо на полу.

Мужики и бабы лупили глаза то на Мишку, то на Николаева, пытались найти меж ними сходство: уж не с сыном ли прикатил? Бабы засомневались. Николаев вон какой орел, а этот — аршин с шапкой. У того нос с горбинкой и плечи полсажня. Словом, никакого сходства.

Бабье любопытство еще больше возросло, когда Николаев стал что-то шептать на ухо Мишке. Придвинул к нему табуретку и Мурзин. Председатель в знак согласия кивал головой, улыбался.

Мурзин постучал карандашом о стол, требуя тишины, встал, подошел к трибуне.

— Граждане! — покашлял в кулак Мурзин, ожидая, когда мужики и бабы закончат переговариваться. Облапив трибуну, еще раз кашлянул. Вынул из кармана гимнастерки какой-то листок. — Да скоро ли вы успокоитесь, граждане? — призывал к порядку Мурзин. — Сегодня к нам на сходку прибыли Петр Михайлович Николаев и Михаил Федорович Алымов. Петра Михайловича вы уже знаете, а вот товарищ Алымов у нас впервые. Сам секретарь губкома товарищ Бауман к нам его послал.

В зале установилась тишина. Пацаны перестали шушукаться. Не все они раньше слышали фамилию Карла Яновича, но чувствовали, что большой начальник послал сюда Алымова. Вон как величают, не просто по имени, а почтительно, наравне с товарищем Николаевым.

— А что, товарищ Алымов тоже уполномоченным будя? — послышался голос с места.

— Так точно, уполномоченный. Особоуполномоченный, — повысил на ранг Мурзин Мишку. — Он геройский подвиг совершил.

Мишка засмущался. Сотни глаз смотрели на него с любопытством.

— Давайте поприветствуем товарища Алымова. — Мурзин первым захлопал в ладоши. Зал дружно поддержал Василия Федоровича.

Мурзин заглянул в бумажку, видно, собирался с мыслями.

— Товарищ Алымов первым в губернии сдал свой налог. И с семссудой рассчитался полностью. Первым! — Мурзин поднял над головой карандаш. И это «первым» покатилось по рядам туда, в конец зала.

Николаев знал по опыту, что как раз в задних рядах чаще всего прячутся крикуны, он ждал, что сейчас посыплются реплики. Так оно и вышло. Вместо того чтобы упредить эти реплики, Мурзин стал стыдить прудковцев за несознательность: ах, такие вы, мол, растакие, долго ли вы будете тянуть резину со сдачей хлеба.

— В печенках твоя ругань, товарищ Мурзин.

— Ты толком расскажи, что за герой сидит рядом с тобой.

— Да я же по-людски объяснил, что Михаил Федорович первым сдал продналог.

— А откудова у него хлеб, откудова? Чтой-то ты подзагнул, товарищ Мурзин.

— Расскажи им сам, Михаил Федорович, а то вот не верят, — обратился Мурзин к Алымову.

Мишка вышел из-за стола. Подошел к трибуне, оперся о нее рукой.

— Из Жизлово я родом. А волость наша Чаплыгинская. Это в двадцати верстах от Курска. Матери у меня нет, отца тоже. Померли они. Остался вот с малолетними сестрами.

— А тебе самому-то скока лет? — раздался женский голос.

— Четырнадцать. Меньшой — Поле — седьмой годочек идет. Ну, а Фрося, та уже взрослая — скоро одиннадцать. Со мной просились. Не пустил. Говорю: сидите дома.

— Как же они одни-то? — раздался все тот же женский голос.

Мужики тоже приставали со своими расспросами.

— Хлеб я отвез 20 августа, — продолжал Мишка. — Никак не мог по-другому, мрут ведь от голодухи люди. Сам видел голодных из Поволжья — пять дней жили у меня четыре человека из Астрахани. Вы б посмотрели на них — одни кости. Вот и решил подсобить.

Николаев внимательно слушал выступление Мишки, одобрительно кивал головой.

Теперь реплики раздавались с передних рядов:

— А документы есть у тебя? Мы не