Повесть о продналоге - Иван Федотович Зиборов

себя, но Николаев поверил, что секретарь губкома и в самом деле приедет. Так уж бывало, не раз выезжал он в Курский уезд, бывал и в Чаплыгинской волости. — Почти рядом с Курском, — снова повторил Бауман.

— Всего двадцать верст, — уточнил Николаев.

— Это надо, — не переставал удивляться Бауман, — четырнадцатилетний парнишка первым в губернии понял смысл нашей экономполитики в хлебном вопросе. — Карл Янович шлепнул указкой по хромовому сапогу. — Надо Алымова пригласить в губком. Ты вот что, будешь в Жизлове, поговори с мальчишкой. Хорошо бы тебе, Петр Михайлович, поездить с Михаилом по губернии. Лучшего агитатора за хлеб и не найдешь. Как на это смотришь?

— Постараюсь.

— Будете ехать, непременно загляните ко мне, — попросил Карл Янович.

2

Сразу же после встречи с Карлом Яновичем Николаев выехал в Жизлово. Мишку он не застал дома. Тот уехал сеять рожь. Петр Михайлович не стал ожидать его приезда, отправился в поле. С ним увязались Фроська с Марийкой.

— Тут недалече, — щебетали девчонки дорогой. Впервые катались они на такой бричке с высоким задком, мягкими рессорами. Вот уж и деревню проехали, начались крестьянские наделы.

— Вонын, — взмахнула рукой Фроська.

В руках у Мишки лукошко с перекинутой через плечо бечевкой.

Мишка сразу же узнал Николаева. Снял с плеча лукошко. Обрадовался.

— Только что из губкома, — начал с главного Николаев. — Очень рад за тебя. Поздравляю. Слово свое ты сдержал. Садись, отдохни. Устал небось?

— Да ничего, немного осталось.

— Давай помогу. — Петр Михайлович повесил через плечо лукошко, опустил в него ладонь. Замельтешили зерна перед глазами, медленно оседая на землю.

— Я, брат, сызмальства привычен пахать и сеять, — отвечал он на расспросы Алымова.

Мишка был удивлен: оказывается, и уполномоченные могут сеять, не каких зря в деревни посылают. Он поближе поднес мешок с зерном, насыпал пол-лукошка.

Алымов был не против поездки. Чего бы и не поехать. Интересно посмотреть, как в других деревнях живут люди. Хлеб у Мишки обмолочен и рожь вот досеяна. Нечего бояться и за сестер — рядом с ними будет Кузьмичиха. Картошку рыть еще рановато, успеется, впятером и дня хватит. Да и не бог весть ее сколько. Куда вот только девать Ворона? Одного пускать в ночное нельзя. Так у Обмети пасти можно. Отава там хорошая, клеверок даже перепадает. За Вороном может присмотреть Кузьмичиха. Да и сестрам особо делать нечего.

— А что с собой в дорогу брать? — спросил Мишка у Николаева.

— Ты, главное, квитанцию не забудь. О еде не беспокойся, не умрем с голоду, — улыбнулся Николаев.

— Надолго уезжаешь, Миш? — расспрашивала Марийка.

— Дней на десять, не больше, — ответил за Мишку Петр Михайлович. — По селам будем ездить с ним, крестьян агитировать, чтоб побыстрее хлеб сдавали.

— Ну и хитры, мы свой отвезли, а они что-то сидят, выжидают, — заметила Фроська.

— А в Поволжье вы не будете заезжать? — осведомилась Марийка.

— Нет, не будем, Марусь. Поволжье далеко отсюда.

— Что ж, с флагом поедете?

— Вот приедем к вам домой, там видно будет.

…Выезжать в дорогу на ночь глядя они не решились.

Петр Михайлович переночевал у Мишки, а наутро они двинулись в Курск. Выполняя просьбу Карла Яновича, Николаев сказал Мишке, что они должны заехать в губком.

— Ну что ж, раз обещали, значит, заедем.

Мишка показал место у Екатерининского шляха, где его останавливал Бородавка, рассказал о деньгах, которые тот ему предлагал.

— Так это ему не пройдет, — пригрозил Николаев.

Вдали показались подводы. Было видно, шли они со стороны Жизлова. Мишка попросил остановить лошадь.

— Наши едут. Хлеб, дядь Петь, везут.

— Откуда ты знаешь?

— А смотрите, с флагом. Я свой флаг где хошь узнаю. — Мишка даже запрыгал от радости. — А я сперва подумал: не на базар ли?

Николаев тоже улыбнулся.

— Вот видишь, пригодился твой флаг. Хорошую службу сослужил Советской власти. Поверили нам с тобой люди.

Николаев и Мишка вышли навстречу подводам. На переднем возке сидел Антон Круглов, на втором — дед Артамон. На нем чистая холщовая рубаха, новая. И картуз другой, не тот, в котором привык видеть Мишка деда, с блестящим, покрытым лаком околышем, ровным, еще не сбитым верхом с синей окантовкой.

На третьем возке, свесив ноги на передок, сидел Мишкин сосед Сидоров со своей Степанидой. Возок сопровождал Шарик. Бежал он впереди телег с высунутым языком, словно показывал дорогу. Завидев бричку и идущих навстречу мужиков, остановился в раздумье, поджидая хозяев, оглянулся назад, какие, мол, будут указания: гавкнуть или же не обращать внимания?

Степанида щелкала семечки, о чем-то переговаривалась с мужем. Тоже приодета, в цветастой кофте, хотя и не новой, но еще свежей, в белом платке, словно в церковь собралась.

Сидоров в новой рубахе, в яловых сапогах, чисто побрит. Мишка давно не видел таким соседа. И конь как конь, в чулках, с белой полоской на лбу.

— Здорово были, — поздоровался дед. Артамон покосился на важного незнакомца, сдвинул на затылок картуз, стал интересоваться, кто такой.

— Николаев, чрезвычайный уполномоченный губкома по вашей волости, — представился Петр Михайлович.

— Тяперь вспомнил. Хлеб агитировал на сходке вязти. Дак вот, товарищ Миколаев, мы подумали: чего тянуть, отвез, и точка. Правильно я говорю, аль нет? — Дед посмотрел на Мишку, потом на Петра Михайловича, что они на это скажут. Некрасноречиво говорил Артамон, но Николаеву понравилось рассуждение деда: отвез, и точка.

— Сознательные вы граждане, вот что я вам скажу. Опираясь на таких, как вы, Советская Россия справится и с разрухой, и с голодом. В этом нет никакого сомнения.

Мишка подошел к переднему возку, потрогал древко флага: не качается, крепко прибил Антон. И сам сегодня, отметил Мишка, нарядный, в кителе, на голове — буденовка со звездой.

— А вон там кто едет? — поинтересовался у Артамона Петр Михайлович.

— Кондрашка Мальцев. Вот тебе и кулак, — продолжал дед. — С нами хлеб везет. Значит, не супротив Советской власти.

Дед взмахнул кнутом.

— Но-о, милай, теперь недалече.

Отдохнувшие лошади пошли веселее. Николаев о чем-то задумался. Может, представил, как по всей республике по проселочным дорогам, понукая лошадей, везут хлеб крестьяне и что этот хлеб — лучшее лекарство для голодающей республики.

3

Поднялись на второй этаж губкома. На двери, обитой коричневым дерматином, Мишка прочитал: «К. Я. Бауман». Своей строгостью она пугала мальчишку. Впервые в жизни стоял он перед такой дверью. Не перед каждым она открывается. Будь один, Мишка ни за что бы не решился войти в кабинет Баумана. Чудная какая-то фамилия, таких во всем Жизлове нет. И зовут интересно: Карл Янович. Там, дома,