Повесть о продналоге - Иван Федотович Зиборов

Мишка радовался: теперь и у него, как и у людей, есть хлеб на столе. До зимы, наверное, все-таки хватит, а если в муку подмешивать чечевицу, то и до самой весны можно протянуть.

«Эх, — вздохнул мальчишка, — жаль, что поволжцы не остались. Есть чем угостить, вон какая коврига. Знать бы, где они сейчас, так отвез бы на Вороне. Вряд ли они далеко ушли».

Мишке стало не по себе. Даже хлеб выпал у него из рук.

— Как же мы о Вороне забыли?

Всполошились и сестры. Нехорошо получилось, кормилец же, а они…

— Отрежь-ка, Миш, — махнула рукой в сторону хлеба Кузьмичиха. — А как же, долг велит пополам делить.

Сестры ничуть не удивились, что брат отрезал мерину добрый ломоть.

— Надо б и Белке, — напомнили сестры.

Отрезали и ей.

Вместе с Мишкой сестры выпорхнули на подворье.

— Давай я, Миш, Ворона покормлю.

— Нет уж, лучше я сам. Ну-ка, Поль, принеси соли.

Услышав ребячий разговор, Ворон всхрапнул, звякнул удилами, принимая из Мишкиной ладони хлеб. Поднял голову: как вкусно.

— На-ка тебе еще.

— Милый наш, хороший, — гладила Поля морду мерина, прикасаясь к ней щекой.

— Завтра в ночное тебя отведу, — пообещал Мишка.

Белка тоже быстро умяла свою долю.

Ребятишки долго еще сидели с бабкой за столом. Мишка достал из сундука гармонь. Вид у нее был далёко не праздничный, мехи вытерлись. Гармошка взвизгнула, со свистом вырвался из ее старческого нутра воздух. Ее, конечно, в соседнюю деревню отвезти можно, там мастер по гармошкам живет. Уж он точно определит, что с ней делать.

Мишке гармошка досталась от отца. Ох и любил на ней Федор Матвеевич наигрывать, много-премного знал песен. Пел он почему-то чаще тягучие и грустные песни. Особенно любил петь про Стеньку-казака.

Как попала гармошка в дом, где научился играть отец, Мишка не знал. Доставал ее Федор Матвеевич на праздники или когда затевалась деревенская свадьба. Сколько женихов и невест свела она под венец!

Мишка растянул мехи, положил голову на левое плечо. Опять басы тронул. Ничего, вроде что-то получается, не так уж и хрипит гармошка.

Стал напевать:

Из-за острова на стрежень,

На простор речной волны…

Пел тихо, вполголоса, как бы приноравливаясь и к песне, и к гармошке. Непослушные, давно отвыкшие от гармошки пальцы соскакивали с пуговок-басов, терялся ритм. Приходилось начинать все сначала. Но вот найден нужный ход, Мишкин голос крепчал, становился напевней:

Выплывают расписные,

Острогрудые челны.

Это место Мишка проиграл во второй раз. Сестры, сгуртившись на лавке, слушали, как пел брат. Какая интересная песня! Только вот не все понятно девчонкам: почему Стенька бросает за борт княжну? И вообще, кто такой Стенька? Они пока не перебивали, может, дальше по ходу песни что-нибудь прояснится.

Мишка снова растянул гармонь.

Ой ты, Волга, мать родная,

Волга, русская река…

Фроська не утерпела, решила спросить:

— Это оттудова, Миш, гости у нас были?

— Ну да, оттуда, — подтвердил брат.

Попробовали петь и сестры. Сначала самостоятельно, отдельно от Мишки, чтобы не испортить песню.

Ой ты, Волга, мать родная… —

пела Фроська. Ей подпевали Поля с Марийкой.

Кузьмичиха, убрав со стола, присела на лавку. Одобрительно кивала головой, улыбалась. Девчонки попросили:

— Давай с нами, бабушка.

— Уж больно грустная песня, не вытяну.

— Попробуй, бабушка, — умоляли ее девчонки. — Вот увидишь — получится.

— А мы сейчас плясовую споем. — Мишка поднажал на мехи:

Ах вы, сени, мои сени,

Сени новые мои,

Сени новые, кленовые,

Решетчатые.

У Мишки заискрились глаза.

— Ну как, пойдет, бабушка?

— Это по мне. — Бабка притопнула ногой, приглашая девчонок в круг. И вот сорвалась с места Фроська.

Шлепая ладошка о ладошку, за ней вышли Марийка с Полей.

Мишка поддал в мехи жару, и гармошка стала задыхаться от нахлынувшего веселья. С гармошкой в руках Мишка подошел к сестрам, стал подзадоривать их кивком головы, гулко притопывая сапогом.

ГЛАВА 12

Крестьянство Курской губернии

обладало известными излишками

хлеба и не так пострадало от засухи.

Губернская партийная организация

широко разъясняла народу особенности

момента, призывала крестьян не

оставить в беде своих собратьев из

других губерний, поддержать страну в

трудный для нее момент.

(Зданович С. Карл Бауман.

М., Госполитиздат, 1967, с. 27).

1

И опять заговорили в деревне об Алымовых. А ведь не так давно вроде бы и не замечали, вроде и забыли про горе, что обрушилось на Мишку и его сестренок со смертью матери. Мало ли жизловцев умерло за год. Да и не один Алымов в деревне сирота.

Теперь же, когда Мишка отвез хлеб, люди смотрели на него как бы другими глазами. Здоровались с ним мужики в ответ на его приветствия не снисходительно, не кивком головы, а по-взрослому, за руку. Часто просили:

— Ну, расскажи, расскажи, как твой Ворон тяпнул Бородавку.

— Было такое, — добрея взглядом, отшучивался Мишка.

— И правильно, нечего лезть…

Были и такие, кто не скрывал злобу, ворчал:

— У, нечистая сила. Обожди, мы ишшо тебе покажем кузькину мать. Башку тебе отвернуть мало.

— Только тронь, контра. Теперь правда на нашей стороне.

Теперь Мишку многие замечали. Кое-кто из жизловцев поругивал своих детишек, вот, мол, посмотрите на Алымовых, день и ночь вертятся, а вы сидьмя сидите, вам и травушка не расти.

И только, быть может, дед Артамон больше, чем другие, знал, чего стоило Мишке заготовить на зиму корм для скотины, скосить и обмолотить рожь, вспахать землю. У них с Артамоном, можно сказать, была одна горькая доля-долюшка, и она как бы, несмотря на разный возраст, роднила их. Сколько раз дед помогал Мишке и там, на покосе, и на жатве, и вот тут, дома, — то косу отбивал, то грабли ладил, то дегтем делился. И Мишка, чем только мог, помогал деду: лошадь давал, хлеб молотить помогал…

Вот так, размышляя об Алымовых, об их нелегкой сиротской доле, Артамон и не заметил, как ступил на подворье к ним. Порадовался: все прибрано, все на месте. Подремонтирована плетневая изгородь, на